Новые опасные видения - Харлан Эллисон

перепробовала уговоры, крики, разгневанно размахивать руками, Иветту отослали в ее комнату. И к лучшему – словно она сама так и задумала.

Иветта заперлась изнутри, зарекаясь отвечать на любые вопросы или просьбы, что последуют из-за тяжелой древесины, и бросилась ничком на кровать – дуться. Чем больше она думала о споре, тем больше злилась. Она им что, маленькая? Она уже взрослая девушка, дни косичек и передничков остались далеко позади. Она взглянула на себя, свою фигуру. Она ловила на себе взгляды мужчин – взрослых мужчин, а не просто бесстыжих студентов, то задорных, а то робких от своего нового голода. Ловила даже взгляды их соседа мсье Белледора до того, как его призвали на военную службу.

Иветта поднялась с кровати, включила ночник. Задернула штору и медленно сняла платье перед зеркалом. Пусть папа запрещает ходить на danse calinda сколько влезет, она все равно пойдет. Пусть он зовет восстановленное воду глупостью: она с ее друзьями разбирались лучше. Никто в группе Иветты не ходил без макандаля, капрелаты, вадо домпредере или уанги[227]. У нее самой была уанга из козьей шкуры, наполненная ингредиентами согласно древнему рецепту: камешки, позвонок змеи, черные перья, грязь, яд, сахар, маленькие восковые обереги. Обычно Иветта прятала ее в комнате. Сегодня она наденет свою уангу.

Теперь, без платья, она стояла голая посреди комнаты: ноги на ширине плеч, руки подняты, глубоко дышит в предвкушении церемонии в хумфоре. Ах, такие дураки, как папа, заслуживают свое невежество. Снова Иветта опустила взгляд, разглядывая себя: изящные груди и заостренные соски, которыми так восхищались парни; тонкая талия, полные бедра и густые кудри глянцевой стрелки черных лобковых волос, безошибочно указывающей на драгоценную цель. Иветта провела руками по гладкой коже охрового оттенка, чувствуя, как от мыслей о грядущих часах накатывают волны то жара, то холода.

Все еще обнаженная, она достала из тайника уангу, на миг просто подержав кисет из грубой кожи у щеки, потом поцеловала его и повесила за кожаный ремешок на шею так, чтобы кисет был между грудей. Снова встав перед зеркалом, Иветта скрестила руки, стискивая груди вместе, чтобы зажать уангу, а безделушки внутри твердо надавили на чувствительную плоть, до того возбуждая, что Иветта провела рукой вниз по животу, скользнув пальцами по лобковым волосам и миг поигравшись с половыми губами.

Потом она развернулась, подбежала босой к гардеробу и достала наряд для danse. Атласная блузка в яркую полоску – желтую, зеленую, синюю; обтягивающие штаны белого цвета с низкой посадкой, открывающие пупок. Она скользнула руками в рукава блузки с таким низким воротом, что было видно талисман, потом надела штаны. Теперь сандалии – и вот она выключила свет и отодвинула штору.

Вмиг она открыла окно и выскользнула наружу, мягко опустилась на траву и покралась прочь от дома. Бесшумно пронеслась по темным улицам, чувствуя, как на кожу ложится легкий туман, с каждой каплей подгоняя ее вперед. В назначенном месте у дома подруги она огляделась и обнаружила, что Сели уже ждет ее под деревом.

Та шикнула в знак молчания, и вдвоем они бесшумно направились к депо ховер-путей. На поезде они бы добрались до хумфора без помех.

У хумфора Иветта и Сели увидели, что все уже на месте. Вокруг площади перед зданием ярко пылали факелы; в черном небе тускло светил огромный Гонав, прибавляя и свой свет. В тумане его сияние распылялось, распуская крошечные ночные радужки всякий раз, как Иветта поднимала взгляд. Пламя факелов колебалось в ночном воздухе, в их оранжево-красном мерцании плясали человеческие тени, хоть сами люди неподвижно ждали начала церемонии или бродили в поисках друзей и мест, откуда будет лучше видно предстоящее действо.

В низком портике хумфора, обрамленном резьбой и колоннами, изображениями змей и тыкв-горлянок, распятий и сердец, пронзенных шипами, стояли ряды и ряды катафалков, и на каждом под саваном возлежала неподвижная человеческая фигура. Перед ними высились три больших барабана. Посередине – алтарь.

Из самого хумфора доносились барабанный бой и пение. Вот из здания показались люди и мерцающие огни. Папа Небо – гермафродит и страж мертвых: нелепый шелковый цилиндр набекрень; черное лицо серьезное-серьезное, а потом вдруг как перекосит от кривой ухмылки; с обнаженной грудью, но при этом в рваном черном смокинге и драной белой юбке; черные ноги с каждым шагом поочередно поднимались от земли и зависали словно бы в нерешительности, после чего падали вниз. В одной руке – человеческий череп, а в другой – серп.

Позади Папы Небо, пошатываясь и запинаясь, в балахоне и тюрбане, с поблескивающей бутылкой в одной руке и серебристой флейтой – в другой: Гуэде Оссо, глаза осоловевшие, лицо безмятежное – готов исполнять роль Хмельного.

Наконец, Гуэде Мазакка, Повитуха: традиционный наряд расшит флотской символикой в честь ее тезки – гранд-адмирала, в одной руке змеиный посох, в другой – мешок с талисманами и орудиями.

Из хумфора струились новые фигуры – в балахонах, капюшонах, тюрбанах, с факелами и мешками; кое-кто приплясывал. Они разошлись к барабанам вокруг площади, а трое других сопроводили Папу Небо, Гуэде Оссо и Повитуху Гуэде Мазакку к трем большим барабанам, затем отступили. Те начали отбивать ритм с аккомпанементом в виде пения и малых барабанов. Затем они завели песнопение: глубокий голос Хмельного, высокий голос Повитухи, контральто Оракула сливались вместе и повторяли снова и снова:

Legba, me gleau, me manger:Famille ramasse famille yo:Legba, me gleau, me manger.

Снова и снова те трое пели, барабанили, притоптывая в такт; толпа на площади перед ними начала отвечать; Иветта сама не могла устоять на месте и подхватила песнь Легбе: «Легба, еда и питье здесь, Семья наконец собралась с семьей, Легба, еда и питье здесь», – снова и снова, сначала застенчиво, чуть не посмеиваясь над собой и подругой Сели, потом все увереннее, двигаясь в свете факелов, пока на ее коже с туманом не стал мешаться пот, а голос не становился все громче: «Famille ramasse famille yo».

Откуда ни возьмись появился молодой человек – очень черный, очень сильный, в одних только сандалиях и штанах таких обтягивающих, что во всполохах факелов виднелся изящный выступ гениталий; на его шее висела уанга, качаясь у груди в танце. Он остановился перед Иветтой; вместе они приплясывали, вместе пели: «Legba, megleau, memanger».

Из хумфора раздался новый шум. Пение и барабанный бой сменили ритм, сменили песню. По ступеням, минуя ряды катафалков в мраморном портике, спустились прислужники с огромными черными свечами, затем новые – с черными петухами, удивительно притихшими, затем вывели на веревке черного козла; наконец явились мамалоа и папалоа[228] с полыми горлянками.

Папа Небо, Гуэде Оссо и