Новые опасные видения - Харлан Эллисон

Гуэде Мазакка продолжали свое песнопение. Теперь толпа затихла в ожидании. Иветту Леклер охватило волнение, когда черный танцор взял ее за руку; она припала к нему, чувствуя пот на его коже у лица.

Папа Небо приветствовал мамалоа, принял у прислужника черного кочета, поклонился мамалоа и развернулся, – и тут же вновь заколотили в барабаны. Папа Небо поднял птицу за лапы, раскинул руки, закинул голову и кружился, кружился то в сторону мамалоа, то в сторону барабанщиков, то в сторону толпы, круг за кругом. Кочет бессильно трепыхал крыльями, пытаясь вырваться; Папа Небо кружился все быстрее и быстрее; наконец кочет с головой, налившейся кровью от центробежной силы, пронзительно закукарекал – инстинктивный крик ужаса и отчаяния.

Папа Небо замер, вскинул петуха над головой, чтобы его все видели, схватил за голову и шею, потянул и вывернул. Вновь петух кукарекал, кукарекал – и замолчал. С судорожным рывком Папа Небо оторвал черную голову от черной шеи. На его нелепое одеяние брызнула кровь, и Папа Небо подбежал к мамалоа и папалоа, дав каждому отпить прямо из шеи птицы, а потом принялся наполнять чаши.

Началось новое песнопение – бешеное, неистовое:

Eh! Eh! Bomba! Heu! Heu!Canga, bafio té!Canga, mouné de lé!Canga, do ki la!Canga, do ki la!Canga, li![229]

Распевая, приплясывая, шаркая по земле, люди продвигались вперед, по очереди преклоняя колени перед мамалоа или папалоа и принимая кубок с горячей кровью. Папа Небо брал у прислужников петуха за петухом, отрывал им головы и пополнял две тыквы. Иветта нетерпеливо пританцовывала, не отпуская руку нового знакомого, и медленно приближалась к священнодействию.

Наконец они достигли конца очереди. Иветта встала на колени перед папалоа. Подняла лицо, раскинув руки. Папа Небо как раз пополнил кубок. Папалоа протянул кубок ей – от горячей крови в ночной воздух поднимался пар, а рябящая поверхность бликовала от факелов под окружающий гул барабанов.

Чаша приблизилась к ее лицу. Иветта сжала обеими руками свою уангу и окунулась в дымящуюся кровь лицом, сделала глубокий глоток, потом поднялась. Почувствовала, как всю ее переполняет горячий восторг. Она плясала и плясала под грохот барабанов, заполнявший разум, сливающийся в единый гул с размеренным и подчиняющим себе ритмом.

Она развернулась и увидела, как ее черный спутник поднимается перед папалоа с торжествующим огнем в глазах – таким же, как у нее, – и с кровью, ало сбегавшей с губ и капающей с подбородка на обнаженную грудь. Иветта бросилась к нему, целуя этот красный блеск, жадно слизывая кровь с его груди, пока он сокрушал ее в могучих объятьях.

Изнемогая от вожделения, она повалилась вместе с ним на твердую землю, не замечая, как то же самое повторяют десятки пар по всей озаренной факелами площади. Иветта скинула красочную блузку, рвалась расстегнуть его штаны, а он срывал штаны с нее. Не в силах дождаться, когда он ее возьмет, она толкнула его на спину, села сверху, ощутила, как его руки хватают ее за бедра, сажают ее на его, и он входил, входил в нее.

Со вкусом свежей крови во рту, чувствуя мужчину внутри, она извивалась вперед и назад, восторженно, жадно, чувствуя, как он ее заполняет, растягивает, пока уже не казалось, что ее разорвет, а потом судорожно и беспомощно вцепилась в него, когда его руки привлекли ее к груди, чтобы вместе встретить последнее могучее движение, наполнившее ее чресла распирающим визжащим экстазом.

Она припала вперед, грея грудями его грудь, все еще раскинув ноги, чтобы удержать его внутри, и рвалось дыхание из легких, и в голове все еще гудели барабаны, и мужские руки сжимали ее тело.

Наконец Иветта заметила, что в который раз сменились ритм барабанов и песнопения. Бой из бешеного стал торжественным, мощным. Иветта скатилась с мужчины, села, чувствуя его рядом с собой. Оглядела остальных, поднимавшихся вокруг, бросила взгляд на хумфор. Там вновь загорелся факел, вновь изнутри кто-то выходил.

Опять запели – теперь всего одну строку, которая повторялась снова и снова:

L’Appevini, le grand zombi!L’Appevini, le grand zombi![230]

Из хумфора с пылающим факелом медленно выступила окровавленная фигура бога Огуна Бадагри в традиционном военном мундире: поблескивают кисточки эполетов, лихо сдвинут набок берет, высокий ворот, обтягивающие брюки белоснежно-белы, отливают черные сапоги.

И все расступились перед ним: прислужники, Папа Небо, Гуэде Оссо, Гуэде Мазакка, мамалоа, папалоа. Затихло пение, только били барабаны.

Огун Бадагри подошел к Папе Небо, забрал у него серп. Схватил козла на привязи, перехватив веревку одним ударом серпа. Животное словно парализовало от ужаса. Огун Бадагри взял козла в могучие объятья, прошел с ним к рядам катафалков, воздел одной рукой. Второй легко взмахнул серпом – изящно и так быстро, что Иветта и опомниться не успела.

Даже козел издал всего один возглас – полублеяние, полустон. И вот уже из вскрытой яремной вены хлынула кровь. Огун поднял труп над первым катафалком, перешел к следующему, следующему.

И всюду, где капли горячей крови падали на застывшие тела, что не шелохнулись в течение всего danse, начиналось движение. Поднялась фигура в саване – сначала села, скидывая с себя погребальную ткань. Затем уже тело за телом тупо вставали у своих катафалков. Завороженная Иветта не могла вздохнуть, отвести глаз. Каждый труп был сшит из черных, белых, коричневых лоскутов. Вот бледное лицо покоилось на угольной шее, и короткие золотистые волосы только усиливали причудливое зрелище. Вот черная кисть на белой руке. Вот туловище, ровно рассеченное вертикальной линией: одна половина – темная, другая – светлая, как будто два тела разорвало напополам, но рваные края их частей аккуратно подровняли, а потом сшили вместе.

Достигнув конца рядов, Огун Бадагри отшвырнул тело иссушенного козла поджидавшим прислужникам и развернулся к шеренгам неподвижных зомби.

– За мной! – скомандовал он. – В хумфор!

И даже не дожидаясь, чтобы увидеть, подчинятся они или нет, он развернулся и вернулся в здание. Позади него после недолгого колебания сдвинулись зомби – вперед, вперед.

За последним с чудовищным грохотом затворились двери хумфора. Иветта Леклер забыла о своем черном мужчине, о крови, песнях и danse. В одной только кожаной уанге она вскочила и бросилась в панике прочь с площади.

11. ЧЕРЕЗ ДОЛУННЫЙ ВАКУУМ

Капрал артлерии Леандр Лаптип c золотистой челкой на потном лбу гадал, как чорзьми он-то унес ноги живым на мини-корабле подальше от «Джимми О», когда того размазал большущий корабль жоп*черных нигр в битве при чем-то-там. Как-никак эту битву еще обязон обзовут. Крупным всегда дают названия, да башковитые легкие командиры или майоры армии вечно их воспроизводят и воюют заново и пишут книжки, что там этот командир сделал правильно, а тот – нет, отчего битва пошла как пошла.

&