Абсолютная власть 5 - Александр Майерс

В центре продолжась битва — монстры всё-таки сумели прорваться сквозь нашу оборону, и на первой линии шёл рукопашный бой. Артиллерия прекратила огонь. Кавалерия под командованием Лескова, по плану, должна была переправиться на тот берег ниже по течению и с разгона ударить противника в тыл.

Тут с неба донёсся пронзительный крик. Я резко поднял голову.

Из-за туч пикировали крылатые твари. Небольшие, размером с крупного орла, но с кожей, отливающей металлом, и длинными жалами на хвостах. Они изрыгали что-то, похожее на чёрную слизь, от попадания которой плавились и металл, и плоть. Из траншей второй линии послышались вопли раненых.

Артефактчики попытались дать залп, но крылатые были слишком быстры и манёвренны. Огнестрельная рота с фланга открыла по летучим огонь из карабинов. Одна из тварей спикировала прямо на позицию бомбарды, и расчёт в панике разбежался.

Нужно было что-то делать, и быстро.

— Секач! — закричал я, возвращаясь на холм. — Передай огнестрельной роте: бронемашинам выдвигаться вперёд, на открытую позицию! Огонь по воздушным целям!

— Есть…

Вскоре тяжёлые громады машин выехали из леса. Несколько секунд — и над ними замелькали быстрые вспышки. Пулемёты создали сплошную завесу свинца в воздухе. Крылатые стали нести потери. Наши арбалетчики, опомнившись, выпустили залп магическими болтами с элементом Воздуха, которые разрывались, создавая небольшие зоны турбулентности. Монстры, попав в такие зоны, теряли управление и падали на землю.

На основном же направлении атака захлебнулась. По течению реки плыли десятки тел, ещё больше грудами валялось на берегу. Конница Лескова, взявшись будто из ниоткуда, прошлась по тому берегу, рубя оставшихся врагов.

Наступила зыбкая, напряжённая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и отдалёнными командами наших офицеров.

— Ваше благородие, вы в порядке? — бросился ко мне Туманов.

— В порядке. Потери? — спросил я хрипло.

— Пока что трудно сказать. Я немедленно отдам приказ сосчитать. Но враг разбит, — Марк Ильич кивнул в сторону реки. — Оставшиеся отступили в сторону Твери.

— Следующая атака будет сильнее. Мы не можем ждать её здесь. Приказываю: к утру переправиться на тот берег. Передайте Лескову, пусть остаётся там и будет готов сдержать натиск. Первым делом пусть переправятся артефактные расчёты, для поддержки конницы. Огнестрельной роте навести понтоны для переправки машин. Артиллерию нацелить на возможное направление атаки противника.

— Так точно, барон, — ответил Туманов.

— Надо объединиться с остатками тверского гарнизона. Отправьте послание московским силам: войска Кризисного оперативного штаба ведут наступление на Тверь с севера. Просим завтрашним утром перейти в наступление с юга и скоординировать наши атаки. Или мы зажмём эту заразу в клещи, или она разорвёт нас поодиночке.

— Есть, — отчеканил Туманов и отправился отдавать приказы.

Первая схватка была выиграна. Но это была лишь проба сил. Настоящее испытание было впереди, где меня ждал тот, в ком теперь жил дух древнего зла.

И я был готов его встретить. Моя война наконец-то началась по-настоящему.

г. Владивосток

Юридическая битва с вотумом недоверия напоминала Альберту Игнатьеву игру в шахматы на трёх досках одновременно, где противники то и дело меняли правила. Он наслаждался такой сложностью, но сейчас азарт начинал омрачаться раздражением.

Его кабинет в Дворянском ведомстве превратился в штаб-квартиру обороны. На столе лежали юридические кодексы, толстые тома прецедентов, черновики ходатайств и жалоб во все мыслимые инстанции — от местного суда до самой столицы.

«Вотум недоверия… какая трогательная самодеятельность. Думали, что достаточно собрать подписи нескольких испуганных дворянчиков, и я сниму шляпу и покорно уйду? Ошиблись», — цедил про себя Альберт, подписывая очередную бумагу.

Первым делом он оспорил сам кворум собрания, на котором был вынесен вотум. Нашёл техническую накладку: один из подписавшихся, барон Самохин, на дату собрания формально находился под следствием по старому, забытому делу о нарушении правил охоты. Что, согласно внутреннему регламенту Дворянского собрания, временно лишало его права голоса.

Дело давно лежало в архиве, но Игнатьев его извлёк, откопал и раздул. Его жалоба в надзорную комиссию по дворянским делам звучала железно: решение принято с нарушением процедуры, следовательно, нелегитимно.

Одновременно он запустил встречные иски. К графу Яровому — о клевете и организации покушения (формально следствие ещё велось, но Игнатьев в своих документах трактовал это как факт). К графу Соболеву — о злоупотреблении в вопросах землепользования (тут пригодились старые, припрятанные ещё Наумовым бумажки). К Базилевскому — о превышении полномочий генерал-губернатора и попытке давления на ведомство.

Классический приём: лучшая защита — нападение. Пусть они отвечают на его обвинения, пусть тратят время и ресурсы.

«Разделяй и властвуй. Одного запугаешь долгами, другого — тюрьмой, третьего — скандалом. Они не союзники, они — стая шакалов!»

Однако эти шакалы оказались на удивление стойкими. Яровой, вместо того чтобы испугаться обвинения в покушении, публично заявил, что это гнусная провокация, направленная на отвлечение внимания от преступной деятельности Игнатьева. И это заявление было напечатано не только в местных газетёнках, но и перепечатано несколькими столичными изданиями, настроенными против великого князя Островского.

Хуже того, часть чиновников внутри самого ведомства начала проявлять неслыханную строптивость. Начальник отдела землеустройства, тихий старичок по фамилии Лопухин, осмелился вернуть на доработку распоряжение о пересмотре границ владений Соболевых, указав на «несоответствие кадастровым данным».

Финансисты, которых Игнатьев считал купленными и запуганными, вдруг заговорили о «необходимости соблюдения бюджетной процедуры» и стали требовать дополнительные подписи и согласования на каждое, даже самое незначительное, перемещение средств.

«Крысы. Чувствуют, что корабль дал течь. Думают, можно спрыгнуть. Но я не капитан тонущего судна. Я — шторм, который его топит! И тех, кто пытается уплыть, утяну на дно первыми!»

Альберт вызвал Лопухина к себе.

— Виктор Семёнович, — начал Игнатьев сладким тоном. — Я ценю вашу щепетильность. Но видите ли, время не ждёт. Региону нужны решительные действия. Ваша дочь, кажется, заканчивает Институт благородных девиц в столице? Хорошее заведение. Дорогое. Было бы обидно, если бы её пришлось оттуда забрать из-за… внезапных финансовых трудностей семьи.

Лопухин не опустил глаза, как ожидал Игнатьев. Он посмотрел на него, и в его взгляде было презрение.

— Моя дочь, Альберт Андреевич, уже там не учится. Жена уехала к родственникам в Казань и забрала её с собой. Вы можете сделать со мной что угодно. Но этот документ я без должных оснований не проведу, — он положил бумагу на стол. — Здесь есть подпись ревизора из Гражданского совета. Они уже подключились.

— Гражданский совет? Серьёзно? Эти лавочники и учителишки решили поиграть в политику? Они что, совсем страх потеряли?