Абсолютная власть 5 - Александр Майерс

Дело, как выяснилось, было. И немалое. Блокада финансирования оборонных проектов ударила не только по Базилевскому. Она ударила по подрядчикам, по рабочим, по заводам, которые должны были поставлять материалы. Деньги из казны ведомства не шли, и это парализовало десятки предприятий в городе и вокруг. Купцы не получали оплаты по контрактам, рабочие оказались на грани увольнения.

И Гражданский совет вдруг ожил и издал гневное обращение, обвиняя Дворянское ведомство (то есть по факту Игнатьева) в подрыве экономики и безопасности региона. К обращению прилагался запрос на полную финансовую ревизию ведомства за последний квартал.

Это был уже не укол булавкой. Это был удар булавой. Ревизия, особенно инициированная «снизу», при поддержке общественности, могла вскрыть такие детали операций Альберта, которые он тщательно маскировал даже от Островского.

«Значит, война на два фронта. Дворяне — спереди. Эта чернь — с тыла. Прекрасно. Я покажу им, что значит гневить того, кто держит в руках административный ресурс».

Игнатьев отдал приказ заблокировать все счета предприятий, связанных с членами Гражданского совета, под предлогом «проверки на предмет санкционных нарушений». Велел налоговой инспекции начать внеплановые выездные проверки в их лавках и конторах. Пусть почувствуют, во что им обойдётся политическая активность.

Но он недооценил простолюдинов. На следующий же день перед зданием Дворянского ведомства собралась толпа. Рабочие с закрытых из-за отсутствия госзаказов заводов, ремесленники, мелкие служащие.

Они не кричали лозунгов. Они просто стояли. Молча. С плакатами: «Верните нам работу», «Деньги — на оборону!», «Игнатьева — в отставку!»

Это зрелище вывело Альберта из себя сильнее любых проклятий Ярового. Он стоял у окна своего кабинета на втором этаже и смотрел вниз.

— Голодранцы, — процедил он. — Как они осмелились прийти сюда? Нет уж. Вы получите урок. Узнаете, что бывает, когда лезешь не в своё дело!

Игнатьев вызвал начальника городской полиции, того самого, который вёл дело о покушении.

— Разогнать, — только и сказал Игнатьев, ткнув пальцем в окно.

Полицейский замялся.

— Господин директор… Со всем уважением, но толпа не нарушает общественный порядок. Это мирный митинг. Силовой разгон может вызвать…

— Я не спрашиваю вашего мнения, — перебил Игнатьев, оборачиваясь. — Я отдаю приказ. Требую очистить территорию ведомства от несанкционированного сборища, нарушающего работу государственного учреждения. Используйте любые средства. Я хочу видеть чистый тротуар через полчаса.

Полицейский начальник, побледнев, вяло отдал честь и вышел.

Игнатьев снова подошёл к окну. Он видел, как синие мундиры начали строиться цепью напротив толпы. Видел, как подъехала машина с полицейскими в полном снаряжении, с дубинками и щитами. Его губы тронула холодная улыбка.

«Вот так. Порядок должен быть железным. Нельзя давать им ни сантиметра! Один раз уступишь — они сядут на шею. Пусть запомнят раз и навсегда: их место — молчать и работать».

Полиция двинулась вперёд. Сначала просто, наступая строем, оттесняя людей от здания ведомства. Раздались первые крики. Кто-то попытался сопротивляться полиции. Всё началось с оскорблений и толчков. А затем в воздух взметнулись дубинки.

Тишина митинга взорвалась рёвом.

Игнатьев наблюдал, не моргая. Это был необходимый хирургический акт. Отрезать гнилую ткань бунтарства. Пусть больно. Зато эффективно.

Но «гнилая ткань» оказалась не такой уж и пассивной. В толпе оказались не только мирные обыватели. Были и бывшие солдаты, крепкие, злые на жизнь мужики. И когда по ним ударили дубинками, они ответили.

Булыжник просвистел в воздухе и угодил в щит полицейского, откинув того назад. Потом полетел ещё один. Кто-то выхватил из-за пазухи тяжёлый гаечный ключ. Рёв толпы из испуганного превратился в яростный.

Полицейская цепь дрогнула. Они не ожидали такого яростного отпора. Началась свалка. Дубинки, кулаки, летящие камни, крики. Кровь заалела на сером камне тротуара.

Полицейские начали отступать, теснимые разъярённой толпой. Зазвенели разбитые стёкла в окнах первого этажа ведомства. Дымовые шашки, брошенные полицейскими, окутали площадь едким дымом, но это только усилило хаос.

В этот момент к зданию подскакал отряд конной полиции. Всадники врезались в толпу. Это уже был не разгон, а настоящее избиение. Удары кавалерийских плёток обрушивались на головы и плечи, лошади давили упавших.

Толпа, наконец, дрогнула и бросилась врассыпную, оставляя на площади тела избитых и, возможно, мёртвых. Гул стих, сменившись стонами раненых и резкими командами офицеров.

Площадь перед ведомством была очищена. Приказ выполнен.

Игнатьев медленно выдохнул. Его сердце колотилось где-то в горле, но не от страха, а от бешенства. Он дрожащей рукой налил себе из графина воды и выпил залпом.

«Ну вот. Порядок восстановлен. Жестоко? Да. Но необходимо. Теперь они будут знать».

Но чувство победы было горьким, как полынь. Он подошёл к окну снова. Дым рассеивался. На брусчатке оставались тёмные, липкие пятна. Полицейские и санитары волокли тела. Кто-то плакал, сидя на корточках рядом с неподвижной фигурой.

Он повернулся к двери, когда в кабинет, не постучав, ворвался перепуганный секретарь.

— Ваше превосходительство! Гонцы от Гражданского совета и от городской управы! Они требуют немедленной встречи! Говорят о чудовищном превышении полномочий! О подаче телеграмм в столицу! И… докладывают, что толпа не разбежалась окончательно. Они собираются на других улицах, к ним присоединяются новые люди. В пригороде тоже замечены движения. Слышны угрозы!

Игнатьев посмотрел на секретаря ледяным взглядом.

— Если они захотят повторить — мы повторим. Только в следующий раз я прикажу открыть огонь. А теперь вон отсюда.

Секретарь исчез.

Альберт остался один в своём просторном, роскошном кабинете. Сквозь окно пробивался едкий запах дыма с площади, смешанный с чем-то металлическим, похожим на запах крови.

Юридическая битва с вотумом недоверия казалась теперь детской забавой. По всему выходило, что Альберт расколол регион надвое, настроил против себя не только дворян, но и горожан, и даже часть бюрократического аппарата.

Он выиграл сегодняшнюю стычку, но проиграл что-то гораздо более важное — остатки легитимности.

«Ну и что? — упрямо думал он, снова подходя к окну. — Сила — вот единственный аргумент, который понимают. И у меня её ещё достаточно. Островский не оставит меня. Пока у меня есть его поддержка, я устою. А этих червей можно давить и дальше. До тех пор, пока они не научатся ползать как положено».

Но в глубине души Игнатьев сомневался. Он разжёг пожар. И теперь этот пожар грозил спалить не только его врагов, но и его самого.

И похоже, тушить огонь было уже нечем. Только кровью. Огромным количеством крови.

И он был готов её пролить. До последней капли.

Чужую кровь, разумеется.