Абсолютная власть 5 - Александр Майерс

— осторожно ответил Глинский. — Газеты уже прозвали его «Щитом империи». Обсуждается вопрос о присвоении высших воинских почестей и… возможно, постоянного поста в Военном совете.

Постоянного поста. То есть легализации его власти. Узаконивание этого ублюдка, который должен был сгинуть в приамурской глуши или, на худой конец, быть сломленным бюрократической машиной.

— Нельзя этого допустить, — процедил Островский. — Он получил свой шанс из-за паники и слабости других. Но одно дело — временно возглавить войска в кризис. Другое — закрепиться в реальной власти. Этого не будет.

Он открыл верхний ящик стола и достал папку, перевязанную чёрной лентой. Внутри лежали сводки, вырезки, донесения агентов.

— Кампания начинается сегодня же. Не будем мелочиться. Ударим по всем фронтам.

Роман выложил на стол несколько листов.

— Первое. Проблема потерь под Тверью. Наши люди в военном министерстве подготовят справку. Не та, что для отчёта. Ту, что для прессы. Акцент — на чудовищных, неоправданных жертвах. На том, что город был отбит ценой практически полного его уничтожения и гибели каждого третьего солдата. На том, что «победитель» залил врага кровью своих же людей. Заголовки должны быть соответствующими.

Глинский молча кивнул.

— Второе, — продолжал Островский, его пальцы постукивали по следующему листку. — Вопрос методов. Анонимные свидетельства «очевидцев» о жестокости по отношению к мирным жителям. О применении запрещённой магии на поле боя, которая могла усугубить ситуацию с разломами. Нам нужен образ безжалостного солдафона, для которого цель оправдывает любые средства.

— Сделаем, Ваше Высочество.

— Третье и главное, — голос Островского стал тише, но от этого ещё опаснее. — Мотивация. Почему он так рвётся к власти? Не из патриотизма, нет. У нас есть информация о его… династических амбициях. Очень старая, очень туманная, но достоверная информация. Слухи о его якобы принадлежности к побочной ветви императорского дома. Подогрейте их. Но подайте не как законное право, а как опасные, маниакальные претензии авантюриста. Как угрозу легитимному порядку.

Глинский поднял глаза, в них мелькнуло что-то вроде профессионального восхищения.

— Комплексный подход, господин. Но… газеты, особенно те, что нам принадлежат, не откажутся печатать героические репортажи. Спрос…

— Создадим спрос на другую правду, — перебил Островский. — Через «независимые» издания, которые внезапно получат щедрое финансирование. Через слухи, которые наши люди будут распространять. Мы не можем заставить замолчать героическую сказку. Но мы можем утопить её в море грязи, сомнений и неудобных вопросов. Пусть его победа станет не безусловной, а спорной. Пусть его образ покрывается трещинами.

Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком.

— И четвёртое. Наш герой привёз с собой из Приамурья юную спутницу. Дочь своего союзника. Найдите в её прошлом что-нибудь. Любую связь, любую неосторожность. Или просто… сочините. История о том, как суровый воин увёз неопытную девушку из родного дома под предлогом службы, а на самом деле… Ну, вы понимаете. Пусть даже это будет ложь. Но ложь, повторённая сто раз в нужных устах. Она ударит не только по нему. Она посеет раздор в его тылу, в его союзе с Яровыми.

— Будет исполнено. Первые материалы могут появиться уже завтра в вечерних выпусках, — ответил Глинский.

— Хорошо, — кивнул великий князь.

Он снова повернулся к окну. Дождь усилился, разгоняя толпу. Колонна уже скрылась из виду, но эхо ликования ещё долетало сквозь стёкла.

— Пусть наслаждается своим парадом. Пусть купается в лучах славы. А мы тем временем будем медленно, методично подтачивать почву у него под ногами. Он думает, что выиграл сражение. Но настоящая война, Пётр Андреевич, всегда ведётся в умах. И на этом поле у него нет ни малейшего шанса.

г. Санкт-Петербург

Возвращение в Петербург должно было стать триумфом. Вместо этого оно оказалось погружением в зловонную лужу.

Я не читал газет — был занят отчётами, сводками потерь, планами по укреплению обороны на случай нового удара Мортакса. Но однажды утром, за завтраком в ресторане, я увидел, как Анастасия, сидевшая напротив, побледнела, читая свежую столичную газету. Её пальцы сжали бумагу так, что костяшки побелели.

— Что там? — спросил я.

Она молча протянула мне листок. Заголовок бил в глаза жирным, чёрным шрифтом: «ПИРРОВА ПОБЕДА? Цена освобождения Твери — жизнь каждого третьего солдата». Ниже, более мелко: «Барон Градов: герой или безжалостный мясник, положивший тысячи жизней ради личной славы?»

Я прочёл статью. Методичная ложь, приправленная полуправдой. Да, потери были немалыми. Но не такими, как писали — цифры были завышены как минимум вчетверо.

Автор, скрывавшийся под псевдонимом «Старый солдат», рассуждал о «неоправданных лобовых атаках», о «пренебрежении жизнями солдат», о том, что город «спасён в руинах, население которого либо перебито ордой, либо погибло от голода и болезней из-за разрушения инфраструктуры».

Ни слова о том, что инфраструктуру разрушили монстры. Ни слова о том, что мы вывезли из подвалов и развалин сотни уцелевших горожан.

— Бред, — хрипло сказал я, отбрасывая газету. — Заказная пакость.

— Это ещё не всё, — тихо сказала Анастасия.

Она вытащила из своей сумочки сатирический журнал с карикатурой: огромный, толстый генерал (явно я) пинает ногой кучку маленьких солдатиков в пропасть, на которой написано «Тверь». И ещё одна газета, более респектабельная, с «взвешенным анализом». Она задавалась «неудобными вопросами»: не использовались ли под Тверью «запрещённые магические артефакты сомнительного происхождения», и «не являются ли безграничные амбиции временного командующего угрозой стабильности власти?»

— Против нас идёт война, — констатировал я. — И только первые стычки.

— Что мы будем делать? — спросила Настя.

— Воевать, — пожал плечами я.

После завтрака я должен был отправиться во дворец — по официальному приглашению, а не просто так. Я думал, что это мой шанс добиться-таки выступления перед Советом Высших или другими органами власти для начала.

Но теперь мне казалось, что это лишь красивая ловушка.

На улице меня ждали скромный отряд гвардейцев Охотникова и мои ребята. Князь Василий Михайлович пожал мне руку, но его лицо было мрачным.

— Добро пожаловать в ад, Владимир Александрович, — сказал он тихо, пока мы садились в карету. — Островский не терял времени даром. Вас уже рисуют и кровожадным мясником, и амбициозным узурпатором. Будьте готовы, что официальный приём во дворце будет… холодным.

Холодным? Он оказался ледяным. В Георгиевском зале, где должен был состояться краткий церемониал в честь успешного завершения операции, атмосфера была похожа на похороны.

Члены Совета Высших смотрели на меня так, будто я был не героем, а прокажённым. Островский, стоя в