Абсолютная власть 5 - Александр Майерс

Глава 10

Долг и судьба

Поместье графини Карцевой

Михаил сидел на краю огромной кровати, спиной к Эмилии, и смотрел на свою руку. Не на живую — она была сжата в бессильный кулак и дрожала. На металлическую. Холодный, инкрустированный рунами артефакт лежал на его колене, и тусклый свет огня играл на его полированной поверхности.

Внутри была пустота. Чёрная, холодная пустота, в которой плавали обрывки мыслей, как обломки после кораблекрушения.

План провалился. Профессионалы, которые «не оставляют следов», оставили труп и оставили живого Игнатьева. И теперь всё стало ещё хуже, чем было.

Игнатьев использовал это покушение как оружие. В городе беспорядки. Уже брызнула кровь, но скоро она может хлынуть рекой по улицам Владивостока.

И это — дело рук Михаила. Он дал добро. Он послушал Эмилию и принял решение, которое обернулось катастрофой.

— Хватит уже киснуть. Вид у тебя, как у побитого щенка, — раздался ленивый голос Карцевой.

Она лежала, завёрнутая в шёлковую простыню, опершись на локоть, и наблюдала за ним. Её волосы, растрёпанные после страстной и яростной, как всегда, близости, падали каскадом на подушку. В её зелёных глазах, обычно полных насмешки или холодного расчёта, сейчас читалось что-то иное.

Нетерпение? Раздражение? Или что-то, похожее на… сочувствие?

— Я не щенок, — хрипло бросил Михаил не оборачиваясь. — А просто идиот. Кретин. Который лезет не в своё дело и только всё усугубляет.

— Ах, вот оно что, — графиня протяжно вздохнула.

Простыня зашелестела, и он почувствовал, как матрас прогнулся под её весом, когда она подползла к нему сзади. Её гладкие руки обвили его торс, упругая грудь прижалась к спине. Мягкое, тёплое дыхание согрело шею.

— Муки совести? Какая трогательная, и какая абсолютно бесполезная штука в нашей ситуации.

— Бесполезная? — он попытался вырваться из её объятий, но её хватка была удивительно сильной. — Люди пострадали! Яровой в опасности! Из-за нас!

— Из-за Игнатьева! — резко, отчеканивая каждое слово, поправила Эмилия. — Не ты начал эту войну. Он первым встал у нас костью поперёк горла. Он запустил маховик репрессий. Он довёл людей до отчаяния, и они вышли на улицы. Мы лишь попытались… исправить ситуацию.

— Исправить? — с горькой усмешкой повторил Михаил. — Ты говоришь, как мой брат. «Решительные меры». «Необходимые действия». А в итоге — кровь на мостовой и ещё больше ненависти.

— Твой брат, между прочим, сейчас воюет с настоящими чудовищами под Тверью, — парировала Эмилия. — И он не ноет о пролитой крови. А здесь, у нас, война другого рода. Грязная, подлая, без знамён и парадов. Но война.

В голосе Карцевой не было сомнений. Была уверенность хирурга, который знает, что ампутация — единственный способ спасти пациента.

Михаил закрыл глаза. Её слова, её уверенность, тепло её тела — всё это его успокаивало. Она не жалела его. Не говорила «всё будет хорошо». Она цинично констатировала факты и предлагала решение.

— А если снова провалимся? — тихо спросил он. — Если из-за нашей следующей попытки начнётся резня? Если погибнут невинные?

— Тогда погибнут, — безжалостно сказала Эмилия. — Ты думаешь, если мы сложим лапки, кровь не прольётся? Ошибаешься. Он будет давить всех, кто ему неугоден. Сначала Ярового, потом Базилевского, потом Соболева вместе с твоей сестрой. Потом возьмётся за меня и тебя. Мы все делаем правильно. Выжидаем. Ищем новый шанс. Это война, Миша. И она лишь разгорается.

Она обняла его крепче, и её следующий шёпот был уже не таким твёрдым, в нём пробивались нотки чего-то, что могло быть страстью, а могло — манипуляцией.

— И мы в этой войне победим. Пока твой брат сражается с монстрами, мы будем сражаться здесь, с чудовищами в человеческом облике. И мы выстоим. Потому что я не позволю этому выскочке отобрать у меня то, что принадлежит мне по праву.

Михаил почувствовал, как её руки скользят ниже по его животу, и знакомый, животный трепет пробежал по коже. Она всегда знала, как переключить его сознание с мучительных раздумий на страсть, на ту самую звериную суть, которая в нём жила и которую она обожала выпускать на волю.

Но сегодня что-то было не так. Сегодня её слова, её прикосновения не заглушали голос в его голове, а, наоборот, обостряли его.

«Правда ли Эмилия на нашей стороне? Или у неё свои интересы? Ещё недавно она пошла против Градовых, когда начала грабить земли Муратова… Теперь говорит 'мы», говорит «победа». Но что для неё победа? Гибель Игнатьева? Или власть над Приамурьем, которую она сможет урвать на фоне хаоса? То, что мы спим вместе, не значит, что она вдруг забыла про свои амбиции.

Она обожает власть. А сейчас… она имеет власть надо мной. Над моими мыслями, над моими решениями'.

Градов резко, почти грубо, сбросил её руки и встал.

— Мне нужен воздух, — буркнул он, натягивая на себя штаны.

— Куда ты?

— Просто пройдусь. Подумаю, — он не смотрел на неё, сосредоточенно застёгивая ремень.

— Как хочешь. Я буду здесь, — графиня соблазнительно выгнулась и направилась в ванную.

Михаил спустился в холодный зал особняка Карцевых. Громадное пространство, освещённое лишь луной сквозь высокие окна, давило на него. Он подошёл к одному из окон, распахнул его, впустив внутрь ночной воздух.

Эмилия права в одном — это война. Игнатьева нужно убрать. Но её методы и неизвестные мотивы смущали его теперь больше, чем когда-либо.

Миша вспомнил, как она, вскоре после того, как они сошлись, сказала ему, усмехаясь: «Ты думаешь, я с тобой из-за того, что ты Градов? Нет, мой зверь. Я с тобой потому, что ты — единственный, кто не боится меня. Кто может быть со мной наравне. А может, даже… сильнее».

В тот момент это польстило его израненному самолюбию. Теперь же эти слова звучали двусмысленно.

«Сильнее. Она хочет, чтобы я был сильнее. Чтобы я стал оружием в её войне за власть. А где гарантия, что после Игнатьева её следующей целью не станет граф Яровой? Или мой брат? Или кто угодно ещё, кто встанет на её пути к контролю над регионом?»

Михаил сжал металлическую руку в кулак. Он был оружием. Это он понял давно. После плена, после того как Владимир приделал ему этот артефакт. Но чьим оружием? Своим? Брата? Империи? Или… её?

Он был в ловушке. С одной стороны — необходимость действовать, защищать тех, кто был ему дорог. С