Абсолютная власть 5 - Александр Майерс

Никаких наград. Никаких благодарностей. Лишь сухое: «Совет выражает признательность за проявленные усилия и приступает к анализу проведённой операции для выработки дальнейшей стратегии». Моё временное командование де-факто было прекращено. Меня отстранили от войск, оставив при штабе в роли «консультанта».

Когда мы вышли из дворца, меня ждала ещё одна «приятная» неожиданность. У ворот собралась кучка репортёров.

— Барон! Правда ли, что под Тверью вы приказывали стрелять по отступающим солдатам?

— Как вы относитесь к мнению, что ваши методы — угроза для имперских традиций?

Секач и Ночник грубо оттеснили журналистов, проложив путь к карете. Но их вопросы, как жалящие осы, звенели у меня в ушах.

Всю дорогу до гостиницы я молчал, глядя в окно на проплывающий мимо праздный, сытый, ничего не понимающий город.

Я был готов к бою с монстрами, к предательству, к политическим интригам. Но эта подлая, вонючая волна лжи… она парализовала. Как сражаться с тем, что не имеет лица? Как можно опровергать то, что выплеснуто тысячами экземпляров газет в каждый дом?

— Владимир? — в мой номер, тихо постучавшись, вошла Анастасия. — Ты в порядке?

— Нет. Я в бешенстве, — честно ответил я.

— Они этого и хотят, чтобы ты вышел из себя. Чтобы ты выглядел неуравновешенным дикарём, который не может контролировать эмоции.

— Они этого не дождутся.

— И что ты будешь делать?

— Выйду и скажу правду. Не через газеты, которые контролируют наши враги. Публично расскажу, как всё было на самом деле. Потребую, чтобы Совет Высших наконец-то занялся угрозой. Не как проситель, а как победитель, победу которого пытаются украсть. И как подданный империи, который требует ответа, — ответил я.

Риск был чудовищный. Это могло быть расценено как бунт.

— Они арестуют тебя на месте, — испугалась Настя, явно подумав о том же.

— Не посмеют, — уверенно сказал я. — Если за мной выйдут люди, встанут те самые офицеры, что сражались под моим началом.

Другого выхода нет. Сидеть и ждать, пока меня окончательно обложат со всех сторон бумагами и слухами, значит сдаться. Значит предать тех, кто погиб под Тверью, и тех, кто ещё погибнет, когда Мортакс снова ударит, а Совет будет «анализировать».

— Хорошо, — кивнула Анастасия. — Чем я могу помочь?

Через два дня, в полдень, я вышел служебному выходу из гостиницы. На мне был походный китель без знаков различия, в котором я был под Тверью. Он всё ещё нёс следы гари и был плохо вычищен. Пусть видят.

Анастасия организовала всё с потрясающей эффективностью. Через моих гвардейцев и связи Охотникова были оповещены офицеры гарнизона, те самые, кто был со мной. Через слуг и горничных — пошли слухи по рынкам, трактирам, среди простого люда.

Когда я вышел на площадь перед Казанским собором, я увидел море. Несколько тысяч человек. Они стояли тихо, смотря на меня. Не с ликованием, а с ожиданием. Среди них я увидел знакомые лица — Лесков, Туманов, десятки других, с кем делил окопную грязь. Они стояли в первых рядах.

Тишина, когда я поднял руку, стала оглушительной. Все эти тысячи глаз смотрели на меня.

— Меня зовут Владимир Градов. Некоторые из вас знают меня как барона. Некоторые — как того, кто командовал под Тверью. А последние дни, наверное, слышали обо мне и другое. Что я мясник. Что я честолюбец. Что моя победа — на самом деле поражение. Что я — угроза.

Я сделал паузу, а люди молчали, ожидая продолжения.

— Я пришёл сюда не оправдываться, но чтобы сказать правду. И правда есть лишь одна. Враг, которого мы разбили — не бандиты, не кучка монстров. Это армия. Армия иного мира, ведомая существом, для которого наши жизни — лишь пища. И эта армия не уничтожена. Да, она отступила, но она готовится к новому удару. Более сильному. Более страшному.

Я видел, как по толпе пробежал ропот. Страх. Настоящий страх, а не наведённый газетами.

— Я говорил об этой угрозе, когда приехал в столицу. Мне не верили. Называли паникёром. Говорили: «сами разберёмся». Пока «разбирались» — пала Тверь. Погибли тысячи. Пока «разбирались» — мы с вашими сыновьями, мужьями, братьями стояли насмерть на подступах к городу. Мы остановили эту орду. Ценой немалой крови, но остановили.

Я вытащил из-за пояса смятую, засаленную газету с той самой карикатурой и швырнул её на мостовую.

— А теперь те, кто «разбирается», пишут вот это. Обвиняют тех, кто сражался, в кровожадности. Сомневаются в методах тех, кто сражался за вас. Шепчутся по углам, пока враг собирает силы для нового прыжка. Я спрашиваю вас: что важнее? Сплетни в газетах или жизни ваших детей?

Гул толпы стал громче. В нём уже слышались не страх, а злость. Солидарность.

— Я не прошу для себя ни наград, ни чинов. Мне они не нужны. Я требую одного — чтобы правда наконец была услышана на самом верху! Чтобы Совет Высших и вся империя, наконец, увидели врага настоящего, а не выдуманного в газетных статьях! Я требую официальной аудиенции перед Советом! Не чтобы оправдываться! Чтобы доложить обстановку! Чтобы потребовать действий, а не болтовни! Чтобы мобилизовать все силы, пока не стало слишком поздно!

Я почти кричал, и мои слова, вырвавшиеся из самой глубины души, били, как молот.

— Кто со мной⁈ Кто хочет, чтобы их голос был услышан⁈ Кто требует от власти не сплетен, а дел⁈

Тишина взорвалась.

Единый, мощный рёв, идущий от тысяч глоток:

— Градов! Градов! Долой клеветников! Правду!

Потом вперёд, к крыльцу, шагнул Лесков. За ним — другие офицеры. Они выстроились передо мной, повернувшись спиной ко мне, лицом к толпе, как живой щит. Жест был ясен: армия со мной.

Потом из толпы стали выходить люди. Старик в потрёпанном сюртуке, женщина с испуганным лицом, ремесленник с мозолистыми руками.

И в этот момент к площади подъехали кареты с гербами. Из них вышли не полицейские или дворцовая гвардия, как я ожидал, а придворные в ливреях. Они смотрели на эту бушующую толпу с плохо скрываемым ужасом. Один из них, старший, пробрался сквозь живой кордон офицеров ко мне. Его лицо было бледным.

— Барон Градов… Совет Высших… получил ваше обращение. Ввиду общественного резонанса… вам назначается аудиенция. Завтра в десять утра.

Он говорил тихо, но его слова, подхваченные теми, кто стоял рядом, понеслись по толпе. Рёв усилился, но теперь в нём слышалось ликование. Победа. Маленькая, но победа.