Кодекс Магических Зверей 4 - Павел Шимуро

Я отсчитал монеты и, прежде чем он отвернулся, заговорил.

— Борк, у меня есть ещё один вопрос.

Он остановился и внимательно посмотрел на меня.

— Ты хорошо знал моих родителей?

Он ответил не сразу. Взял кружку, которую протирал, когда я вошёл в таверну, и задумчиво повертел в руках.

— Не то чтобы близко. Они иногда захаживали, Лиам любил бобы с копчёным салом, а Элинор всегда брала чай и не доедала хлеб, — произнес он наконец.

Маленькие детали, которые помнит только человек, привыкший кормить людей. Какой-нибудь аристократ запомнил бы титулы и заслуги.

— А ты знал кого-нибудь из их друзей? Возможно, они вместе заходили к тебе, или слышал от кого-нибудь?

Борк коротко хмыкнул.

— Друзья твоих родителей — люди непростые, и никогда не заходили в мою таверну. В те дни, когда к Моррисам приезжали гости, перед их лавкой стояли такие звери, что весь район выходил поглазеть.

— Может, родители говорили что-нибудь о человеке, чьё имя начинается на «В»?

Борк перестал крутить кружку и почесал подбородок.

— На «В»… — он прищурился, глядя куда-то поверх моей головы, будто перебирая воспоминания.

— Возможно, он профессор из Академии, — уточнил я.

Он помолчал.

— Слушай, Эйден, я запоминаю, что люди едят, а не как их зовут, поэтому твое уточнение никак не помогло сузить круг. В Академии каждый второй — профессор, а третий — легенда. Имён на «В» там наберётся с десяток, если не больше.

Я кивнул. Что ж, хотя бы узнал, что в Академии много преподавателей, у которых имена начинаются с буквы «В».

— Спасибо, Борк.

— Да не за что, — он пожал плечами. — А с чего ты вообще решил искать человека с именем на «В»?

— Я нашёл дома старую записку и пытаюсь понять, от кого она.

Борк посмотрел на меня долгим взглядом.

— Твои родители были хорошими людьми, — сказал он. — Хорошими и… непростыми. Не знаю, что с ними случилось, и виноват ли в этом кто-нибудь, но тем, кто вращался в их кругу, правила не писаны. Будь аккуратен.

— Буду.

Он кивнул, забрал пустую тарелку и ушёл на кухню.

Я убрал еду в ранец, свистнул Люмину, который, облизываясь, вылез из-под стола, и направился к выходу. Крох поднялся и пошёл впереди нас.

Ремесленный квартал жил бурной жизнью. У лавки латальщика снаряжения разворачивалась сцена, достойная театральной постановки. Молодой человек лет тридцати держал перед собой кожаную седельную сумку с дырой, в которую свободно проходили два кулака. Он тыкал в дыру пальцем и объяснял подмастерью, юнцу лет шестнадцати, как именно его зверь её проел.

— Она лежала на скамье! Я отвернулся буквально на минуту и этот рогатый выродок…

— Ремонт недёшево выйдет, — сказал подмастерье.

— Сколько?

— Ну, — подмастерье осмотрел дыру с профессиональным спокойствием и ткнул в обглоданный край, — он тут ещё и ремень сжевал, видите? Если чинить, то сорок медных за латку и одна серебряная за новый ремень.

Мужик набрал воздуха, явно готовя тираду, но тут из-за угла вышел виновник торжества — коренастый, по колено ростом зверь с коротким тупым рогом на лбу и хитрыми, влажными глазками. Он подошёл к хозяину, деловито обнюхал сумку, которую тот всё ещё держал, и попытался откусить от неё кусок.

— Да чтоб тебя!..

Я прошёл мимо, стараясь не рассмеяться. Люмин проводил рогатого взглядом, в котором читался интерес то ли к технике жевания, то ли к самой идее «можно есть чужие вещи и тебе за это ничего не будет».

— Даже не думай, — сказал я ему.

На перекрёстке мальчишка лет десяти пытался научить питомца стоять на задних лапах. Зверь выглядел как помесь собаки и черепахи — вытянутое тело, широкие лапы, три защитные пластины на груди, похожие на нагрудник, и панцирь на спине. Мальчишка поднимал над головой кусок лепёшки и командовал:

— Стой! Стоять!

Зверь встал на задние лапы, замер на полсекунды, и прыгнул вверх. Пасть щёлкнула, лепёшка исчезла, он приземлился на все четыре лапы и припустил по переулку.

— Стой! Да стой ты, тупая башка! — мальчишка бросился за ним, шлёпая босыми ступнями по мостовой.

Люмин проводил их взглядом и повернулся ко мне, мол: «Ты видел? Вот так делать не надо!».

— Согласен, — сказал я. — Ты определённо воспитаннее.

Крох даже не повернул голову в их сторону — его интересовали только реальные угрозы, а мальчишка, бегущий за собственным питомцем, к таковым явно не относился.

Чуть дальше по дороге я невольно замедлился у сушильни трав. Под дощатым навесом, прибитым к стене длинного строения, ровными рядами тянулись деревянные рамы. С них свисали пучки трав: полынь, подорожник, и какое‑то незнакомое растение с красноватыми стеблями, которое я не смог опознать на ходу. Старик в холщовом фартуке сидел на табурете, перебирая свежую партию и раскладывая стебли по длине.

Пыльный узкий переулок за шорной мастерской упирался в глухую каменную стену чьего-то дома, рядом с которой высился дощатый навес, почерневший от дождей и времени. Под ним лежали штабеля камня и кирпича, и стояли деревянные козлы. На опоре навеса висела кормушка, у которой кормились два толстошкура.

За козлами трудился крепкий мужчина лет сорока пяти в пыльном кожаном фартуке, надетом поверх застиранной рубахи. Несмотря на широкие ладони и короткие толстые пальцы, он работал с камнем удивительно аккуратно. Мастер обтёсывал край каменного блока мерными, точными ударами, после которых откалывались ровные, почти одинаковые по размеру осколки. Рядом возился тощий молодой парень с пятнами извести на щеках и ушах — по всей видимости, помощник.

— Добрый день, — сказал я, остановившись у края навеса. — Я ищу каменщика Марно.

Мужчина перестал стучать и посмотрел на меня.

— Здравствуйте, это я.

— Меня зовут Эйден Моррис, Борк из «Свистящего кабана» посоветовал к вам обратиться.

При упоминании Борка каменщик едва заметно кивнул, отложил инструмент и вытер ладони о фартук.

— Внимательно слушаю.

Я объяснил, что мне нужно пробить новый дверной проём в стене коридора, и заложить старый в главном зале. Марно слушал молча, скрестив руки на груди. Его помощник тоже прислушался, прервав работу.

— Какая толщина стены? — спросил каменщик, когда я закончил.

— Около полутора ладоней, может, чуть больше.

— А кладка из какого камня?

— Если честно, без понятия.

Марно кивнул. Лучше «не знаю», чем неправильное «знаю».

— Дверь оставляем старую?

— Да.