Развод. В ловушке Сумеречного Генерала - Алена Питт

— У него… — я запнулась. — У него большой бизнес. Северный Союз. Что-то связанное с недвижимостью.

— Ну, ясно, — Лена не выглядела убеждённой, но отстала. — Ладно, если что — ты знаешь, где меня найти.

Я кивнула и быстро вышла из офиса, чувствуя спиной её взгляд.

К вечеру я вернулась в особняк.

Я долго стояла у чугунных ворот, глядя на тёмный силуэт здания на холме. В окнах не горел свет. Особняк выглядел заброшенным, мёртвым — точно таким, каким я видела его в первый раз на экскурсии. Ни следа той магии, которая наполняла его прошлой ночью.

Я отперла дверь своим ключом — ключом, который он мне дал. Вошла.

Внутри было темно и тихо. Ни огня, ни звука. Только мои шаги, гулко отдающиеся в пустых коридорах. Я прошла в гостиную — камин был холодным, зола остыла, в комнате царил промозглый полумрак. Свечи, которые я зажигала вчера, догорели до основания, воск застыл некрасивыми лужицами на подсвечниках.

Я поднялась на второй этаж, в ту самую спальню — его спальню, с балдахином, портретом и камином. Здесь тоже было холодно и пусто. Портрет висел на стене — его глаза смотрели на меня с той же усмешкой, но теперь в этом взгляде мне чудилась насмешка.

Я легла на кровать — не раздеваясь, прямо поверх покрывала. Легла на спину, уставилась в потолок, на котором в свете уличных фонарей угадывалась лепнина — те же драконы, что и везде в этом доме.

И попыталась уснуть.

Но сон не шёл.

Я лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к каждому шороху. К скрипу половиц. К завыванию ветра за окном. К стуку веток о стекло. Каждый звук заставлял моё сердце замирать, а потом биться быстрее — в надежде, что это он. Что это его шаги в коридоре. Что это он открывает дверь. Что это его голос скажет: «Анна, я вернулся».

Но шаги не приближались. Дверь не открывалась. Голос не звучал.

Он не вернулся.

Ни на следующий день.

Я встала рано, заставила себя позавтракать — сухой тост и чай, который заварила на старой кухне, где едва тёк кран. Я обошла особняк с блокнотом, делая замеры и наброски. Работала. Пыталась отвлечься.

К вечеру я снова сидела у камина, глядя на пустые дрова. Потом нашла дрова в подвале — старые, сухие, — и разожгла огонь сама. Это заняло полчаса и стоило мне ободранных пальцев, но камин загорелся, и в комнате стало немного теплее.

Но теплее не стало в груди.

Я достала телефон. Набрала его номер. «Абонент недоступен». Сбросила. Набрала снова. Через час. Через два. В полночь. В два часа ночи.

«Абонент недоступен».

22

Неделя растянулась в бесконечную серую ленту. Дни сливались в один. Я работала — делала обмеры, чертила планы, составляла смету. Я ездила в офис, общалась с коллегами, улыбалась начальнику. Я покупала продукты в маленьком магазинчике на углу, готовила себе простую еду, ела без аппетита.

Я звонила ему каждый день. Иногда по одному разу. Иногда по десять.

«Абонент недоступен».

Я перестала ждать по ночам. Перестала вздрагивать от каждого скрипа. Перестала выглядывать в окно, когда слышала шум машины.

Я просто жила на автомате, как жила три года после развода. Снова.

Сидела в той спальне вечером на седьмой день, глядя на портрет. Свечи горели — я зажгла их сама. Огонь в камине тоже развела сама. Всё было почти как в ту ночь — кроме него.

— Ты обещал, — сказала я портрету. Голос звучал глухо, безжизненно. — Ты сказал, что будешь возвращаться всегда. Ты обещал.

Портрет молчал. Его глаза — нарисованные — смотрели на меня с той же насмешливой улыбкой, с тем же высокомерным спокойствием.

Я опустила голову, уткнулась лицом в ладони.

— Ты обещал, — прошептала я в тишину.

Никто не ответил.

И тогда я решила, что больше не буду его здесь ждать, где все напоминает о нем. Я заказала такси и поехала в свою квартиру.

- Так будет правильнее. - убеждала себя я.

Следующие три дня я еще держалась. Я ходила на работу, делала замеры, рисовала эскизы. Я заставляла себя есть, пить, разговаривать с коллегами. Я вела себя как нормальный человек.

Внутри меня разрывалась бомба.

На четвёртый день я перестала выходить из дома. Позвонила начальнику и сказала, что заболела. Он поверил — или сделал вид, что поверил.

Я сидела в темноте, укутавшись в плед, сжимая в руках его записку — единственное доказательство, что он был реален. Я перечитывала её сотни раз: «Чувствуй себя как дома». Но дом был пуст.

«Он решил, что я не стою его времени», — думала я. — «Он — граф, дракон, бессмертный. А я — просто женщина, от которой ушёл муж. Ничего особенного».

На пятый день я перестала выходить из спальни.

На шестой — перестала есть.

На седьмой — я лежала на кровати, глядя в стену, и чувствовала, как внутри меня что-то умирает. То самое пламя, которое горело после экскурсии в замок, — оно почти погасло.

— Значит, я снова ошиблась, — прошептала я в пустоту. — Снова выбрала не того мужчину.

Слёз не было. Только тупая, ноющая пустота.

23.

На восьмой день меня вырвало.

Я стояла на кухне, когда волна тошноты накатила внезапно — без предупреждения, без пощады. Желудок сжался в тугой узел, к горлу подкатила горячая, кислая волна. Я зажала рот ладонью и побежала в ванную комнату.

Я едва успела — меня вырвало резко, мучительно, до рези в горле, до слёз, выступивших на глазах. Я стояла на коленях перед унитазом, вцепившись пальцами в прохладный фарфор, и не могла понять, что происходит. Судороги сотрясали тело, желудок выворачивался наизнанку, хотя есть мне в последние дни почти не хотелось — перехватывала на бегу то бутерброд, то яблоко, то чашку чая с сухим печеньем.

Я сидела на холодном кафельном полу, прижимаясь щекой к унитазу, и ждала, когда прекратится дрожь. Пол был ледяным — плитка отдавала холодом сквозь тонкие джинсы, но у меня не было сил подняться. Я смотрела на белую эмаль, на своё отражение в воде, на капли пота, стекающие по вискам.

«Отравление, — подумала я. — Испорченная еда. Или вирус».

Я нашарила дрожащей рукой стаканчик для воды, налила из-под крана, прополоскала рот. Вода была холодной, чуть ржавой на