Развод. В ловушке Сумеречного Генерала - Алена Питт

— Да. И шептала моё имя. — Его улыбка стала шире. — Это было… приятно.

Я покраснела, отводя взгляд, и сделала ещё глоток кофе. Он был горячим, обжигающим — именно таким, как я любила.

— Дела клана не ждут, — сказал он, поднимаясь и поправляя манжеты рубашки. Я заметила на его запястье массивные золотые часы — те же, что и вчера. — Мне нужно уехать на несколько часов. Встреча с другими главами Северного Союза. Это важно.

— Понимаю, — кивнула я, хотя внутри что-то сжалось.

— Но я оставлю тебе ключи от особняка, — он подошёл к старинному секретеру у стены, открыл ящик и достал связку ключей — старых, кованых, на массивном бронзовом кольце. — Здесь от всех дверей. Приходи, когда захочешь. Осмотрись. Начинай планировать реставрацию.

Он протянул мне ключи. Я взяла их, чувствуя тяжесть металла на ладони. Ключи были холодными, шершавыми, с налётом времени.

— Спасибо, — сказала я. — Я… я правда хочу заняться этим проектом.

— Я знаю, — он улыбнулся. — Ты талантлива, Анна. И этот дом заслуживает твоих рук.

— А ты? — спросила я, сжимая ключи в кулаке. — Ты вернёшься?

Он подошёл ко мне, взял моё лицо в ладони, и поцеловал в лоб — долгим, тёплым, полным нежности поцелуем. Я чувствовала его губы на своей коже, его дыхание, его запах.

— Я вернусь вечером, — сказал он, отстраняясь. — Жди меня.

— Буду ждать, — ответила я.

Он развернулся и направился к выходу — уверенной, твёрдой походкой человека, который привык принимать решения и не сомневаться в них. Пиджак — тёмно-серый, идеально сидящий — перекинут через руку. Он уже взялся за дверную ручку, когда я окликнула его:

— Алекс!

Он обернулся. В полумраке прихожей его глаза блеснули золотом.

— М?

— Ты правда вернёшься? — спросила я, и голос мой прозвучал тихо, почти робко. Я ненавидела себя за эту уязвимость, за эту детскую потребность в подтверждении. Но страх быть брошенной — старый, знакомый, ненавистный — сжал сердце ледяной рукой.

Он посмотрел на меня — долгим, серьёзным взглядом. Без улыбки. Без усмешки. Так, будто решал, сказать что-то важное или нет.

— Я возвращался к тебе во снах пятьсот лет, Анна, — сказал он наконец. — Каждую ночь я искал тебя в темноте своего сна. Каждую ночь я слышал твой голос, чувствовал твой запах, но не мог дотянуться. Теперь, когда ты наяву, когда я могу коснуться тебя, поцеловать тебя, услышать твой смех — ты думаешь, я смогу не вернуться?

Я молчала, чувствуя, как защипало глаза.

— Я буду возвращаться всегда, — сказал он. — Каждый день. Каждую ночь. Каждую секунду, когда ты будешь нуждаться во мне.

Он вышел, и дверь закрылась за ним с мягким стуком.

Я осталась одна в огромном, пустом особняке, сжимая в руках связку ключей и чашку остывающего кофе.

19

День прошёл в странном оцепенении.

Я обошла особняк — медленно, внимательно, с блокнотом в руках и рулеткой на поясе. Делала замеры — ширину проёмов, высоту потолков, глубину ниш. Зарисовывала наброски — фасады, лепнину, фрески. Фотографировала каждую трещину, каждое повреждение, каждую деталь, требующую внимания.

Всё было именно так, как я люблю: старинные стены с историей, фрески, нуждающиеся в реставрации, лепнина, которую нужно восстановить в оригинальном виде. Паркет, требующий замены отдельных плашек. Камины — каждый уникальный, каждый с характером. Огромный бальный зал, где нужно было восстановить акустику. Библиотека, где следовало укрепить стеллажи. Музыкальная гостиная с роялем, который требовал настройки.

Проект мечты для любого архитектора. Контракт, от которого отказались бы — и запросили бы за работу целое состояние.

Но мысли мои были не о проекте.

Я думала о нём. О каждом его слове, каждом взгляде, каждом прикосновении. О том, как он смотрел на меня сегодня утром — с такой нежностью, будто я была самой драгоценной вещью в мире. О том, как его пальцы сжимали мои, когда он передавал ключи. О том, как его губы коснулись моего лба — легко, почти невесомо, но этот поцелуй горел на коже до сих пор.

Я чувствовала его на своей коже даже сейчас, когда он был за много километров отсюда. Его запах. Его тепло. Его присутствие. Он пропитал каждую клетку моего тела, и я не хотела от этого избавляться.

К вечеру я начала нервничать.

Солнце село, особняк погрузился в сумерки. Я зажгла свечи — одну за другой, расставила их по комнатам, чтобы хоть как-то разогнать тьму. Электричества в особняке не было — его нужно было проводить заново. Но свечи создавали уютную, почти магическую атмосферу.

Он сказал, что вернётся вечером. Но время шло, а его не было.

Я сидела в гостиной — той самой малой гостиной с камином из зелёного малахита, — глядя на огонь. Камина утром не было. Я точно помнила: когда я обходила дом, в этой комнате стоял только пустой каминный портал, тёмный и холодный. Но когда стемнело, я вернулась сюда — и в камине уже весело потрескивал огонь, разгоняя тьму и холод.

Драконья магия.

Я сидела в глубоком кресле, поджав ноги, укутавшись в тот самый клетчатый плед, которым он укрыл меня ночью. В руках — чашка чая, давно остывшего. Я смотрела на огонь и слушала тишину. Особняк был старым, он дышал, скрипел, вздыхал — но в этих звуках не было ничего угрожающего. Только покой. Только уют.

В десять вечера я начала звонить.

Первый звонок — гудки, длинные, монотонные. Никто не ответил. Я сбросила, подождала минуту, набрала снова. То же самое. Голосовая почта включилась после пятого гудка — холодный женский голос сообщил, что абонент недоступен.

— Он занят, — сказала я вслух. — У него дела. Он вернётся.

В одиннадцать я попробовала снова. Телефон Алекса был выключен — абонент недоступен. Я набрала ещё раз — то же самое. И ещё раз. И ещё.

В полночь я сидела на диване, сжимая телефон в побелевших пальцах, и чувствовала, как страх заполняет грудь. Холодный, липкий, знакомый. Тот самый страх, который я знала три года брака с Алексеем. Ожидание. Надежда. Разочарование.

«Он не вернётся, — зазвучал в голове голос, который я ненавидела. — Он понял, что