Развод. В ловушке Сумеречного Генерала - Алена Питт

— Магия, — он пожал плечами с такой лёгкостью, будто речь шла о заказе такси. — Драконья магия. Когда я проснулся, ко мне вернулась моя сила. Я могу перемещать предметы между своими владениями. Даже целые комнаты.

— Но зачем? — спросила я, хотя сердце уже знало ответ.

Он шагнул ко мне — медленно, будто боясь спугнуть.

— Чтобы ты знала: всё, что случилось между нами, было реально. — Он остановился в шаге от меня. — Чтобы ты могла прийти сюда в любое время и убедиться, что сны — не ложь. Чтобы ты знала, что я существую. Что я жду тебя. Что я — настоящий.

Я подошла к кровати, провела рукой по покрывалу. Бархат скользнул под пальцами — мягкий, тёплый, настоящий. Тот же самый, что я помнила по снам. Я сжала ткань в кулаке, ощущая её фактуру.

Села на край кровати. Матрас мягко прогнулся под моим весом. Подняла глаза на портрет. Его глаза — нарисованные — смотрели на меня с тем же выражением, что и глаза живого Алекса.

— Всё по-настоящему, — прошептала я.

Я подошла к камину, протянула руки к огню. Пламя было горячим — настоящим, живым, жар обжигал ладони, заставляя отшатнуться.

— Я думала, что схожу с ума, — сказала я, не оборачиваясь. — Каждое утро я просыпалась и думала: это плод моего воображения. Что я придумала тебя. Что я сошла с ума от одиночества после развода. Что мой мозг создал идеального мужчину, чтобы я не сошла с ума от боли.

— Я тоже боялся, — сказал Алекс у меня за спиной. Его голос звучал глухо, напряжённо. — Когда проснулся в замке и понял, что ты — не сон, а реальная женщина, я испугался. Драконы не боятся многого, Анна. Но я испугался. — Я услышала его шаги — он подходил ближе. — Я испугался, что ты не примешь меня. Что подумаешь, будто я — сумасшедший старик, который выдумал себе любовь. Что ты сбежишь, едва узнав правду.

— Я не сбежала, — я повернулась к нему. — Я здесь. Я пришла.

— Ты пришла, — он повторил мои слова, будто пробуя их на вкус. — Ты действительно пришла.

Он опустился на колени передо мной. Граф. Генерал. Дракон. Он стоял на коленях у моих ног, и в свете камина его глаза горели золотом. Он взял мои руки в свои, прижался губами к моим пальцам.

— Анна, — сказал он, поднимая на меня глаза. — Я знаю, что мы знакомы всего несколько часов. По человеческим меркам — мгновение. Но я знаю тебя пятьсот лет. Я ждал тебя пятьсот лет. Я любил тебя все эти столетия, сам не зная тебя.

— Алекс…

— Я хочу, чтобы ты осталась со мной, — продолжил он, не давая мне договорить. — Сегодня. Завтра. Навсегда.

Я молчала. Сердце колотилось так, что я слышала его стук в ушах.

— Я боюсь, — призналась я.

— Чего? — он сжал мои руки крепче.

— Что это сон. — Голос дрогнул. — Что я проснусь в своей пустой квартире, в своей холодной постели, и тебя не будет. Что я снова останусь одна. Что это всего лишь игра моего воображения — ещё одна иллюзия, чтобы заглушить боль.

— Тогда не просыпайся, — он поднёс мои руки к своим губам и поцеловал их — долго, нежно, с благоговением. — Оставайся со мной. В реальности. Навсегда.

Я смотрела в его глаза — древние, мудрые, бесконечно добрые, полные любви — и чувствовала, как стены, которые я строила три года, рушатся. Защита. Страх. Недоверие. Всё сгорало в огне его взгляда.

— Я боюсь, — повторила я.

— Я буду рядом, — пообещал он. — Я не оставлю тебя. Никогда.

Я смотрела в его глаза и видела в них своё будущее. Своё прошлое. Всю свою жизнь, которая вела меня к этому моменту.

— Останься, — прошептал он. Его голос звучал хрипло, с мольбой, от которой разрывалось сердце. — Останься со мной, Анна.

— Остаюсь, — ответила я. — Я остаюсь с тобой. Навсегда.

Он привлёк меня к себе, и я уткнулась лицом в его плечо, вдыхая его запах. Его руки обвились вокруг моей талии, прижимая к себе крепко, надёжно.

17

Той ночью я не вернулась домой.

Я даже не подумала о том, чтобы позвонить кому-то, предупредить, извиниться. Мой телефон остался лежать на дне сумки — беззвучный, забытый, ненужный. Весь внешний мир перестал существовать. Были только мы, только этот особняк, только эта комната, которая пахла воском, древним деревом и им.

Мы сидели у камина. Я устроилась в глубоком кресле с высокой спинкой — обитом тёмно-зелёным бархатом, с резными подлокотниками, на которых за столетия образовалась гладкая, отполированная ладонями патина. Кресло было огромным, почти троном, и я чувствовала себя маленькой и хрупкой в его объятиях.

Он сидел на полу у моих ног — на толстом персидском ковре, расстеленном перед камином. Ковёр был тёмно-бордовым, с золотыми узорами, мягким и пушистым. Алекс сидел, скрестив ноги, положив голову мне на колени, и закрыл глаза. Его волосы — чёрные, густые, слегка вьющиеся — рассыпались по моим бёдрам, и я перебирала их пальцами, наслаждаясь мягкостью и теплом.

В свете огня его лицо казалось высеченным из камня — острые скулы, волевой подбородок, длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. Но сейчас в нём не было ни капли той хищной, драконьей настороженности, которую я видела днём. Он выглядел расслабленным, почти беззащитным. Напряжение уходило из его плеч, из линии челюсти, из пальцев, которые лежали на моих коленях расслабленно и доверчиво.

Мы проговорили до глубокой ночи.

Он рассказывал о своей жизни — той, что была до сна. Голос его звучал низко, ровно, иногда срываясь на шёпот, когда воспоминания становились слишком болезненными.

— Я родился в 1532 году, — начал он, глядя в огонь. — В замке, который ты видела. Холодная зима, снег по пояс, волки выли за стенами. Моя мать чуть не умерла при родах — я был крупным, даже по драконьим меркам. Отец сказал, что я закричал так громко, что в конюшне перепугались лошади.

— Ты помнишь это? — спросила я, всё ещё перебирая его