Развод. В ловушке Сумеречного Генерала - Алена Питт

— Я здесь, — прошептала я.

— Я знаю, — он улыбнулся — дрожащей, неуверенной улыбкой, которая делала его почти уязвимым. — Я знаю, что это безумие. Я знаю, что мы знакомы два дня. Я знаю, что я должен дать тебе время, должен быть терпеливым, должен действовать по правилам. — Он покачал головой. — Но я больше не хочу быть один, Анна. Я устал от одиночества. Я устал от пустоты. Я хочу быть с тобой.

И он поцеловал меня.

Этот поцелуй отличался от всех, что были во сне. Там была страсть — дикая, необузданная, первобытная. Здесь была нежность. Он целовал меня осторожно, будто боялся спугнуть, будто я могла исчезнуть от любого резкого движения. Его губы мягко касались моих — пробовали на вкус, изучали, запоминали.

Но я не хотела нежности. Я хотела его.

Я ответила — прильнула к нему, запустила пальцы в его волосы, притянула ближе. Поцелуй изменился — стал глубже, жарче, отчаяннее. Он застонал мне в губы, и этот звук отдался где-то внизу живота горячей волной.

Внутри меня разлилось тепло — то самое, древнее, драконье, что я чувствовала каждую ночь в своих снах. Оно поднималось откуда-то из глубины, из самой сути моего существа, заполняя каждую клетку, вытесняя страхи и сомнения.

Я чувствовала себя так, будто пришла домой после долгой разлуки.

Мы оторвались друг от друга, тяжело дыша. Он смотрел на меня — его глаза горели золотом, щёки раскраснелись, губы припухли.

— Я отвезу тебя в одно место, — сказал он хрипло. — Туда, где никто не сможет нам помешать.

— Какое место? — спросила я.

Он улыбнулся — той самой опасной, дьявольской улыбкой, от которой у меня подгибались колени.

— Моя настоящая спальня, Анна. Не та, что показывают на экскурсиях. Та, где я провёл триста лет своего сна. Та, где ждал тебя.

И он завёл двигатель.

15

Особняк оказался ещё красивее, чем на фотографиях.

Мы припарковались у массивных чугунных ворот, которые, казалось, помнили ещё те времена, когда по этой мостовой ездили кареты, запряжённые четвёркой лошадей. Ворота были украшены замысловатой ковкой — переплетённые виноградные лозы, среди которых прятались маленькие драконьи морды с раскрытыми пастями. Чугун был тёмным, с патиной времени, но за ним угадывалась работа настоящего мастера-кузнеца, который вложил в каждую деталь частицу души.

Алекс вышел из машины, обошёл её и открыл мою дверь. Подал мне руку — я приняла её, и его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони с той же уверенной теплотой, что и в переговорной. Мы прошли через небольшой сад — запущенный, но прекрасный даже в своём запустении. Старые дубы, чьи ветви сплетались над головой, создавая живой свод. Кусты сирени, давно не стриженные, разросшиеся дико и свободно. Каменные дорожки, местами потрескавшиеся, заросшие мхом — он мягко пружинил под подошвами моих туфель.

Старинный фонарь у парадного входа отбрасывал тёплый, маслянистый свет на резную дубовую дверь. Свет был живым, не электрическим — я поняла, что внутри горит настоящая свеча или масляная лампа. Языки пламени плясали за мутным стеклом, отбрасывая причудливые тени на резные панели двери.

Дверь была произведением искусства сама по себе — тяжёлая, массивная, из цельного дуба, потемневшего от времени. Каждая филёнка была украшена искусной резьбой: сцены из древних мифов, охотничьи трофеи, гроздья винограда. Дверное кольцо — бронзовое, в виде змеи, кусающей собственный хвост, символ бесконечности. Алекс взялся за него, и бронза блеснула в свете фонаря.

— Прошу, — сказал он, вставляя в замочную скважину старинный ключ — длинный, кованый, с бородкой, напоминающей драконье крыло. Замок щёлкнул с глубоким, сытым звуком, будто механизм был смазан и ухожен, несмотря на годы забвения.

Он распахнул дверь, и я шагнула внутрь.

И ахнула.

Внутри особняк был великолепен.

Моему взору открылся холл, от которого захватывало дух. Высокий потолок — не меньше пяти метров — с лепниной, которая изображала сцену из античной мифологии: боги на Олимпе, колесница Гелиоса, драконы, впряжённые в нее вместо коней. Лепнина была местами потрескавшейся, местами осыпавшейся — но сквозь слои пыли и времени угадывалось былое величие.

Пол был выложен мраморной плиткой — белый и чёрный мрамор образовывали сложный геометрический узор, напоминающий шахматную доску, но с более замысловатым рисунком. В центре пола — мозаичная розетка из разноцветного камня: дракон, свёрнутый кольцом, с рубиновыми глазами, которые, казалось, смотрели на меня в ответ.

Огромный камин из белого камня занимал почти всю левую стену. Он был украшен резными пилястрами, а над каминной полкой возвышался барельеф: сцена битвы дракона с рыцарем, где дракон, судя по композиции, побеждал. В камине лежали дрова — старые, сухие, готовые вспыхнуть от одной искры.

Стены были расписаны фресками в несколько ярусов. Я подошла ближе, разглядывая их. Сцены охоты: всадники с копьями, собаки, затравленный олень. Мифологические сюжеты: сатиры, нимфы, боги в золотых колесницах. И драконы — они были повсюду. В небе, над головами охотников. В морских волнах, обвивающие корабли. В сражениях, изрыгающие пламя на армии врагов.

Краски потускнели от времени, но мастерство художника было очевидным. Я различала тонкие мазки, игру светотени, тщательно проработанные детали. Этот художник был гением — он вложил душу в каждую линию.

— Боже мой… — выдохнула я, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, стараясь впитать каждую деталь, каждую трещину, каждый блик света. — Это… это потрясающе. Я не ожидала, что он настолько хорошо сохранился. Судя по фотографиям… но фотографии не передают и половины.

— Я знал, что тебе понравится, — в голосе Алекса звучала гордость. Он стоял в нескольких шагах позади меня, скрестив руки на груди, и наблюдал за моей реакцией с явным удовольствием. — Этот дом строил мой дед. Точнее, мой предок во втором колене, граф Вильгельм Бальмонд. Он был архитектором и художником. Он спроектировал каждую комнату, каждую деталь интерьера. Он лично расписывал фрески в этом зале. Работа заняла двенадцать лет.

— Двенадцать лет? — я обернулась к нему. — Он расписывал один этот зал двенадцать лет?

— Да. Он был перфекционистом. Говорил, что дом — это лицо рода, и оно должно быть безупречным. — Алекс подошёл ближе. — Каждая деталь здесь — ручная работа. Камин — итальянский мрамор, привезённый из Каррары. Паркет — французский дуб, вымоченный в специальном растворе,