Развод. В ловушке Сумеречного Генерала - Алена Питт

Я посмотрела на него. В свете свечей его глаза блестели золотом — напоминание о том, кем он был на самом деле.

Музыкальная гостиная располагалась на первом этаже, в левом крыле. Она была меньше бального зала, но более уютной — стены обшиты тёмными деревянными панелями, резными, с позолотой. На полу — паркет «ёлочкой», тёмный дуб, натёртый до блеска.

В центре стоял рояль. «Стейнвей», концертный, чёрный лаковый, с открытой крышкой. Клавиши пожелтели от времени, но инструмент выглядел ухоженным — явно за ним следили, настраивали.

— Моя мать играла на нём, — сказал Алекс, подходя к роялю и касаясь крышки с нежностью, от которой у меня сжалось сердце. — Двести лет назад. Она была прекрасной пианисткой. Иногда она играла по ночам, когда не могла уснуть. Я просыпался от этого звука, спускался по лестнице, садился на эту лестницу, — он указал на ступеньку у двери, — и слушал.

— Ты любил её, — сказала я.

— Она была моим всем, — он опустил голову. — После того как она ушла… в доме стало тихо. Я не мог слышать музыку много лет. Когда я просыпался, первым делом я нашёл настройщика и привёл рояль в порядок. Но я так и не научился играть.

Я подошла к роялю, села на табурет. Мои пальцы легли на клавиши — холодные, гладкие, слоновая кость. Я нажала несколько нот — звук разлился по комнате, чистый, глубокий, полный.

— Ты играешь? — спросил он удивлённо.

— Немного. Училась в детстве. Но давно не практиковалась.

Я начала играть. Простую мелодию — «Лунный свет» Дебюсси, который я выучила когда-то и помнила наизусть. Ноты лились в тишине, заполняя комнату мягким, серебристым звуком.

Когда я закончила, Алекс стоял неподвижно, глядя на меня с выражением, которое невозможно было описать. В его глазах блестели слёзы?

— Спасибо, — сказал он тихо. — Я не слышал этой музыки двести лет.

Я встала, подошла к нему, взяла его лицо в ладони.

— Ты больше никогда не будешь один, — сказала я. — Я обещаю.

Он накрыл мои руки своими, прижался щекой к ладони, закрыл глаза.

— Я верю тебе, Анна. Почему-то я верю.

Мы прошли ещё несколько комнат: малую гостиную с камином из зелёного малахита; столовую на двадцать персон с длинным дубовым столом, за которым могла бы уместиться вся королевская семья; оружейную, где на стенах висели мечи, щиты и арбалеты — некоторые из них, как сказал Алекс, помнили крестовые походы; зимний сад, где под стеклянной крышей росли экзотические растения, привезённые из Азии ещё в семнадцатом веке.

В каждой комнате я находила что-то новое, что-то прекрасное, что-то, от чего захватывало дух. Но мысли мои были заняты только им — тем, как он смотрел на меня, как его голос звучал, когда он рассказывал о своей семье, как его пальцы касались моей руки, когда он указывал на очередную деталь.

Мы остановились у окна в галерее. За окном было темно — только редкие огни города мерцали вдали. Луна пряталась за облаками, и небо было чёрным, беззвёздным.

— А ты? — спросила я, когда мы остановились у окна в галерее. Я смотрела на его отражение в стекле — чёткий профиль, размытый фон. — Ты — последний?

Он молчал долго. Так долго, что я уже подумала, что он не ответит.

— Я думал, что да, — сказал он наконец. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела ту же древнюю тоску, что и на портрете. — Я думал, что последний дракон — это я. Что после меня род Бальмондов прервётся навсегда. Что не останется никого, кто сможет продолжить линию.

— А теперь?

— А теперь… — он взял мою руку, поднёс к своим губам. Я замерла, чувствуя тепло его дыхания на коже. Он поцеловал мои пальцы — по очереди, не торопясь. Каждое прикосновение губ к коже отдавалось дрожью где-то в глубине тела. Большой, указательный, средний, безымянный, мизинец. — Пока не проснулся. Пока не почувствовал тебя.

Он поднял на меня глаза — и в них горел золотой огонь.

— Анна, я хочу тебе кое-что показать, — сказал он, и голос его звучал низко, торжественно. — Это секретная комната. О ней не знает никто — только я. И теперь ты.

— Секретная комната? — я почувствовала, как сердце забилось чаще. — В замке?

— В особняке. Я перенёс её сюда, когда проснулся. — Он сжал мою руку. — Пойдём.

Он повёл меня по коридору. Мы прошли мимо нескольких комнат, свернули в тупик, который, как я думала, был просто стеной. Но Алекс остановился, провёл рукой по обоям — старым, с поблёкшим цветочным узором — и нажал на плинтус. Раздался щелчок, и часть стены бесшумно отошла внутрь, открывая тёмный проём.

Изнутри потянуло теплом и знакомым запахом — воска, старого дерева и чего-то неуловимо древнего.

— Прошу.

Я шагнула внутрь — и застыла.

Спальня.

Та самая спальня из моих снов.

Вот она — передо мной, реальная, осязаемая, настоящая.

Кровать под тёмно-бордовым балдахином — тяжёлый бархат, расшитый золотыми нитями, резные столбики из тёмного дерева, высокое изголовье с инкрустацией перламутром. Покрывало — того же тёмно-бордового цвета, с тиснёным узором — драконьи тела, переплетённые в замысловатом танце.

Камин — белый мрамор с прожилками, украшенный барельефами. В нём весело потрескивал огонь, хотя никто его не зажигал. Пламя плясало, отбрасывая на стены золотые тени.

Свечи в канделябрах — массивных, серебряных, высотой почти в метр — мерцали тёплым, живым светом. Воск стекал по серебру длинными каплями, застывая на подсвечниках.

И портрет. Тот самый портрет, что висел в замке — над камином. Он сидел в кресле, в расстёгнутой рубашке, с бокалом вина и той самой опасной усмешкой, от которой у меня подкашивались колени.

Всё было точь-в-точь, как во сне. Каждая деталь. Каждая тень. Каждый блик света на потолке.

Я медленно повернулась к нему. Голос сорвался — я не могла произнести ни слова.

— Это… — наконец выдохнула я. — Это та самая комната. Из моих снов.

Он стоял у входа, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на меня с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание.

— Это моя спальня в замке, — сказал он тихо. — Но я перенёс её сюда, в особняк. Сегодня утром. Пока ты была на работе.

— Как?