Развод. В ловушке Сумеречного Генерала - Алена Питт

— Ты — моя женщина, — он расстегнул застёжку бюстгальтера одним движением — щёлк, и кружево упало на простыни. — И я буду любить тебя так, как ты заслуживаешь.

Он накрыл мою грудь ртом — горячим, влажным, и я выгнулась дугой, застонав. Его язык описывал круги вокруг соска, то дразня, то накрывая полностью, и я впивалась ногтями в его плечи, теряя голову от ощущений.

— Алекс… — прошептала я, задыхаясь. — Пожалуйста…

— Что — пожалуйста? — повторил он, поднимая голову. Его глаза горели золотом. — Скажи, что ты хочешь меня. Скажи, что ты моя.

— Я хочу тебя… — выдохнула я. — Я твоя… вся… навсегда…

Он выдохнул — будто сдерживал дыхание всё это время — и скользнул рукой к моим трусикам. Тонкое кружево не выдержало — он разорвал его, не глядя, не заботясь, отбросил в сторону. Его пальцы скользнули туда, где было горячо и влажно, и я закусила губу, чтобы не закричать.

— Ты хочешь меня, Анна, — сказал он, глядя мне в глаза. Его пальцы двигались внутри меня — медленно, мучительно дразняще. — Я чувствую это. Каждой клеткой. Ты хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя.

— Да, — выдохнула я, почти теряя сознание от желания. — Да, да, да…

— Тогда смотри на меня.

Я подчинилась. Наши глаза встретились, и время остановилось.

Он вошёл в меня — медленно, глубоко, наполняя каждую клетку моего тела жаром. Я закричала — от неожиданности, от полноты, от ощущения правильности, которое невозможно было описать словами. Он наполнял меня всю — до краёв, до самых границ моего существа, и я растворялась в нём, теряя себя и находя заново.

Он двигался во мне ритмично, сильно, уверенно. Каждое движение было глубоким, размеренным, будто он хотел запомнить это мгновение навечно. Я плыла в этом ритме, забывая, где заканчиваюсь я и начинается он.

— Смотри на меня, — приказал он, и я подчинилась. Его глаза горели золотом — настоящим, живым огнём, который освещал комнату изнутри. — Только на меня. Всегда на меня.

— Всегда, — выдохнула я.

Он ускорился, и я потеряла счёт времени. Оргазмы накатывали волнами — один за другим, не давая передышки. Я кричала, царапала его плечи, выгибалась под ним, умоляла — и он давал мне всё, что я просила, и больше.

Он переворачивал меня — на живот, на бок, сажал на себя, прижимал к стене. В каждой позе, в каждом движении он был властным и нежным одновременно — то грубым до сладкой боли, то ласковым до слёз. Он покрывал поцелуями каждый сантиметр моего тела — шею, грудь, живот, внутреннюю сторону бёдер, даже подушечки пальцев на ногах. Он шептал слова на древнем языке — гортанные, хриплые, напевные, — и я чувствовала, как они отзываются в крови, связывая нас невидимыми узами.

Когда всё закончилось, я лежала в его руках, обессиленная, мокрая от пота, с бешено колотящимся сердцем. Он гладил меня по волосам, целовал в макушку, что-то шептал — неразборчиво, успокаивающе.

— Ты моя, Анна, — прошептал он, когда моё дыхание начало выравниваться. — Теперь и навсегда. Я не отпущу тебя.

— Я и не прошу отпускать, — ответила я, прижимаясь к нему ещё теснее.

Мы лежали в темноте, слушая, как потрескивает огонь в камине. Свечи догорали, комната наполнялась мягким, уютным полумраком.

— Я люблю тебя, Анна, — сказал он снова, будто не мог наслушаться этих слов.

— Я люблю тебя, Алекс, — ответила я.

18

Под утро мы уснули — прямо в креслах, обнявшись.

Я не помню, как именно это произошло. Помню только, что мы сидели у камина, говорили — о всякой всячине, о пустяках, о серьёзных вещах, — и вдруг я поняла, что его голос звучит всё тише, а мои веки становятся такими тяжёлыми, что я не могу их удержать. Он заметил, что я клюю носом, усмехнулся, привлёк меня к себе, устроил поудобнее на своей груди, укрыл пледом, который откуда-то взял — клетчатый, шерстяной, пахнущий нафталином и лавандой, будто его только что достали из старого сундука.

— Спи, — сказал он, целуя меня в макушку. — Я посторожу.

— Ты всегда говоришь это во сне, — пробормотала я, уже проваливаясь в дрёму.

— Теперь я говорю это наяву, — ответил он, и это было последнее, что я услышала, прежде чем провалиться в глубокий, тёмный, блаженный сон без сновидений.

Я проснулась от того, что свет пробивался сквозь шторы — золотистый, утренний, тёплый. Он ложился полосами на старый паркет, на ковёр, на мои руки, всё ещё сжимавшие край пледа. В камине догорали угли — красные, пульсирующие, последние вздохи ночного огня.

Я открыла глаза — и увидела его.

Он сидел напротив меня в кресле — уже одетый, собранный, в свежей белой рубашке с закатанными рукавами, открывающими сильные предплечья. Чёрные брюки, дорогие кожаные туфли. Волосы уложены назад, влажные — видимо, только что из душа. В руке он держал фарфоровую чашку — белую, с золотым ободком, из которой поднимался ароматный пар. Кофе. Настоящий, свежий, с той горьковато-шоколадной нотой, которую я обожала.

Он смотрел на меня — и улыбался. Не той хищной, опасной усмешкой, от которой у меня подкашивались колени. А другой — мягкой, тёплой, почти нежной. Так смотрят на что-то бесконечно дорогое, на чудо, которое боишься спугнуть.

— Доброе утро, — сказал он, и голос его звучал низко, с лёгкой хрипотцой, от которой по моей спине пробежали мурашки.

— Доброе утро, — я села, растирая затекшую шею. Спала в неудобной позе, и теперь мышцы ныли, но это была приятная боль — напоминание о прошедшей ночи. Я потянулась, хрустнув плечами, и зевнула, прикрывая рот ладонью. — Ты уже встал? Который час?

— Около девяти, — он протянул мне чашку. Я приняла её, обхватив ладонями тёплый фарфор, и сделала глоток. Кофе был идеальным — крепким, с лёгкой кислинкой и долгим, бархатистым послевкусием. — Ты спала как младенец. Я не решился будить.

— Ты смотрел на меня всё это время? — спросила я, смутившись.

— Каждую секунду, — ответил он без капли стеснения. — Ты прекрасна во сне, Анна. У тебя такое спокойное лицо. Без морщин, без напряжения. Ты улыбалась во сне. Пару раз.

— Я улыбалась? — я удивилась. Я