Развод. В ловушке Сумеречного Генерала - Алена Питт

вспыхнули в его глазах, отражая пламя камина. Звук его смеха разлился по комнате, тёплый, глубокий, заразительный. Я не слышала, чтобы он смеялся раньше — только улыбался или усмехался. Этот смех был настоящим — искренним, освобождающим.

— Красивое безумие, — повторил он, всё ещё улыбаясь. — Я запомню это, Анна. Ты называла меня красивым безумием.

— Я назвала безумие красивым, — поправила я, улыбаясь в ответ. — А ты — просто красивый.

— Я польщён, — он приподнялся на коленях, поворачиваясь ко мне лицом. — Драконы ценят комплименты. Особенно от своих истинных пар.

— Я твоя истинная пара? — спросила я, чувствуя, как сердце замирает в груди.

— Да, — сказал он, и в голосе его не было ни капли сомнения. — Ты моя истинная пара, Анна. Ты — единственная, кто смог разбудить меня ото сна. Ты — единственная, чьё тепло я чувствую сквозь миры. Ты — моя. И я — твой. Навсегда.

Он протянул руку и коснулся моего лица — пальцы скользнули по щеке, по скуле, остановились на подбородке, приподнимая его. Его глаза горели золотом, и в этом свете я видела всё: его древнюю силу, его бесконечную усталость, его надежду на меня.

— Анна, — сказал он шёпотом. — Я хочу тебя. Не во сне. Наяву. Здесь и сейчас.

— Я хочу тебя, — ответила я, и мой голос дрогнул так же, как его.

Он поднялся с ковра — плавно, текуче, как поднимается из тьмы хищник. Его глаза горели золотом, в свете камина его зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку. Он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде было всё: и древняя, дикая страсть дракона, и нежная, трепетная любовь мужчины, который ждал пять столетий.

Он протянул мне руку. Я вложила свою ладонь в его и позволила поднять себя из кресла. Мы стояли лицом к лицу — так близко, что я чувствовала жар его тела даже сквозь одежду. Так близко, что слышала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как барабан, задающий ритм древнему ритуалу.

Он не спешил. Он смотрел на меня, и я видела, как его взгляд скользит по моему лицу: по глазам, по губам, по линии челюсти. Он запоминал каждую деталь, будто боялся забыть.

— Ты прекрасна, — сказал он. — Самая прекрасная женщина из всех, что я видел за все свои жизни.

— Алекс…

— Тсс, — он приложил палец к моим губам, заставляя замолчать. — Дай мне сказать.

Он медленно убрал палец, провёл им по моей нижней губе, очертил контур.

— Я искал тебя во снах, — сказал он. — Сотни лет я видел твой силуэт, слышал твой голос, но не мог разглядеть лица. Я просыпался с твоим именем на губах, но не помнил его. Я сходил с ума от желания найти тебя — и не мог.

— А теперь нашёл, — прошептала я.

— Теперь нашёл.

Он наклонился и поцеловал меня.

Этот поцелуй отличался от всех, что были раньше. Он был медленным, тягучим, как мёд, как расплавленное золото. Он не торопился — он смаковал каждый миг, каждое прикосновение губ. Его руки легли на мою талию, притягивая ближе, и я чувствовала, как его пальцы сжимаются на ткани моего пиджака, будто он боялся, что я исчезну.

Я запустила пальцы в его волосы, притягивая ещё ближе. Он выдохнул мне в губы — горячо, прерывисто — и углубил поцелуй. Его язык скользнул по моим губам, проникая внутрь, и я застонала от этого ощущения — такого реального, такого настоящего, такого живого.

Его руки скользнули ниже, сжали мои ягодицы, приподнимая. Я обхватила его ногами за талию, и он понёс меня к кровати, не отрываясь от поцелуя. Я чувствовала каждое его движение — как играют мышцы под рубашкой, как напрягаются плечи, как его дыхание сбивается, становясь всё более прерывистым.

Он опустил меня на кровать — медленно, бережно, будто я была сделана из тончайшего стекла. Бархат покрывала скользнул под моей спиной, мягкий и прохладный. Алекс навис сверху, опираясь на локти, и смотрел на меня — долго, жадно, не отрываясь.

— Я хочу запомнить это мгновение навсегда, — сказал он хрипло. — Тебя на моей кровати. В моём доме. В моей жизни.

— Запоминай, — прошептала я. — А потом — сделай меня своей.

Он усмехнулся — той самой опасной, дьявольской усмешкой, от которой по моему телу пробежала дрожь предвкушения.

— С удовольствием, Анна.

Он начал раздевать меня медленно — мучительно медленно. Сначала пиджак — он расстегнул пуговицы одну за другой, целуя каждый открывающийся сантиметр кожи. Ткань скользнула с плеч, и он стянул её с рук, отбросил в сторону.

— Такая нежная кожа, — прошептал он, проводя губами по моей ключице. — Такая тёплая. Такая… живая.

Блузка последовала за пиджаком — пуговицы расстёгивались с тихим щелчком, и его пальцы, чуть дрожа, касались моей груди сквозь кружево бюстгальтера.

— Невероятно, — шептал он, целуя ложбинку между грудей. — Ты пахнешь как… как утро. Как дождь. Как жизнь.

Я изогнулась под ним, зарываясь пальцами в его волосы.

— Алекс, — выдохнула я. — Пожалуйста…

— Что — пожалуйста? — он поднял голову, и в его глазах плясали черти. — Скажи, чего ты хочешь.

— Я хочу чувствовать тебя. Всего. Без одежды. Без барьеров.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то древнее, первобытное. Он сел, стянул через голову рубашку — одним движением, резко, нетерпеливо. Ткань полетела на пол. Я увидела его торс — смуглая кожа, перекатывающиеся мышцы, шрамы, которые покрывали его тело, как карта битв. Один — длинный, наискосок через грудь, от правого плеча до левого бока.

— Это от южного дракона, — сказал он, перехватив мой взгляд. — В битве при Кровавом ущелье. Он чуть не оторвал мне крыло.

— Ты выжил.

— Я выжил ради тебя, — он наклонился и поцеловал шрам на моей груди. — Я всегда выживал ради тебя.

Его руки скользнули к моей юбке — он расстегнул молнию, стянул ткань вниз, вместе с чулками. Я осталась в одном белье — кружевном, чёрном, которое купила когда-то для себя, в тайной надежде, что однажды оно кому-то понравится.

Он смотрел на меня долго, обводя взглядом каждый изгиб моего тела.

— Ты богиня, — сказал он хрипло. — Настоящая богиня.

— Я просто женщина,