Тень ворона - Анастасия Дёмина

назад в прошлое. Ясный солнечный день сменился темной зловещей ночью, на место поляны посреди приветливого леса пришла прорубленная сквозь непроходимую чащу дорога и стоящие на ней повозки царского обоза. В нос ударили запахи дыма и крови, уши затопили звон и лязг, хруст ломающихся досок и крики… Нескончаемые мучительные и испуганные крики… Пока все не заглушили последние слова отца: «Все берите, все забирайте, только не троньте сына! Не троньте Ванюшу, Богом прошу!» Затем ехидная ухмылка на тонких губах и сверкнувшее в неровном свете костра лезвие ятагана…

– Иван! – как сквозь толщу воды донесся до него чей-то окрик.

Иван вдруг понял, что лежит на земле, уткнувшись лицом в траву, и задыхается. Он не мог вдохнуть, шею будто перетянуло бечевкой, и легкие горели, судорожно сокращаясь, моля о воздухе.

Чьи-то сильные руки рывком посадили его – он и не заметил, как освободился от волшебных пут, – и заставили согнуться, так что его голова оказалась между колен.

– Вдох! – скомандовал над правым ухом громовой голос, и Иван не мог не подчиниться.

Он с сипом втянул носом, и это пробило какой-то заслон внутри, и он с жадностью захватал ртом воздух.

Иван не знал, сколько так просидел, просто дыша и ни о чем не думая. Через какое-то время он осознал, что чья-то рука гладит его по спине, и, слегка повернув голову влево, встретился с встревоженными глазами Старейшины сов. Старший воробей успокаивающе растирал ладони Воробушка, который был бледен и смотрел на Ивана круглыми, как блюдца, глазами.

«Когда он успел выйти из-за спины своего Старейшины?» – рассеянно подумал Иван.

Даже Коля теперь смотрел на него, позабыв ненадолго о своем гневе. Повернув голову влево, Иван увидел рядом с собой сидящего на корточках старшего орла. Он хмурился, но без былой холодности. Маячивший позади него Леня не скрывал беспокойства.

– Иван… – начал старец справа, но оборвал себя на полуслове.

Взгляд Ивана медленно сместился вперед, пока не наткнулся на черные сапоги. Прогоняя усилием воли страшные образы, что снова грозили затопить разум, он заставил себя поднять голову и встретиться с серыми глазами посреди черной, как сажа, полоски.

– Мальчик, почему ты меня испугался? – тихо спросил Старейшина воронов.

Во рту Ивана пересохло, но он заставил себя прохрипеть:

– Потому что… потому что у убийцы моего отца была такая же отметина на глазах!..

Рука, ритмично гладившая его спину, замерла. Иван услышал слева потрясенное «ох» и заметил боковым зрением, как старший орел отшатнулся, но сам не сводил глаз с лица Старейшины воронов, которое в один момент посерело и осунулось, сделав его похожим на изможденного старика.

Трудно сказать, сколько они так простояли, смотря друг на друга, посреди застывшей, словно в оцепенении, поляны, где даже ветер, похоже, потрясенно притих.

Вдруг Старейшина воронов резко развернулся и зашагал к лесу.

– Вороны согласны дать ему шанс, – услышал Иван тихий, слегка дрожащий голос, и в следующий миг большая черная птица взмыла в небо и скрылась за кронами.

Глава 8

Иван не знал, что и думать.

Под его растерянным взглядом Старейшина сов отошел к краю леса и взмахом руки призвал себе в ладонь деревянный гребень. Одновременно с этим деревья вокруг поляны на секунду замерцали и будто хором выдохнули, спугнув взметнувшихся птиц. Старший сокол и старший орел что-то коротко сказали своим ученикам и улетели, после чего Коля ушел в конюшню, а Леня, с непонятным выражением лица быстро глянув на Ивана, медленно направился к избе.

Старейшина воробьев обнял Воробушка, кивком указал на Ивана и, обратившись, тоже улетел.

Воробушек еще несколько секунд постоял не шевелясь, затем шумно вздохнул и подошел к Ивану.

– Можешь встать? – спросил он, протягивая ему руку. Кончики его ушей горели, и он не смотрел Ивану в глаза.

Иван, поколебавшись, взялся за узкую ладонь, но встал сам, понимая, что худому мальчику при всем желании его не поднять. Мышцы ног слегка ныли после пут.

– Я… – неуверенно начал Воробушек, но осекся и закусил губу.

– Так ты все наврал? – вырвалось у Ивана. Он не собирался об этом спрашивать и уж точно не хотел, чтобы это прозвучало так резко, но в его голове царил такой бардак, что язык ухватился за первую попавшуюся мысль.

– Что?.. Нет! – вскинулся Воробушек. – Я не врал! Я просто… Не все сказал… Мне Старейшины приказали, я не хотел, честное слово!.. Но я говорил правду! Не только про оберег с Хранилищем, но и про Посвящение, и про себя…

– Даже что никак дело по душе найти не можешь? – ядовито спросил Иван. – А в скоморохи не пробовал податься? Как ловко ты меня вокруг пальца обвел!

Воробушек отшатнулся, как от удара, и побелел, так что его веснушки стали напоминать просыпанную на скатерть гречиху.

В животе Ивана стало нестерпимо горячо от чувства вины, и он закрыл ладонями лицо и застонал.

– Нет… Я не это хотел сказать…

Убрав ладони за шею, он запрокинул голову к ясному голубому небу и постарался привести мысли в порядок.

Так-то разумом он понимал, что не имел ни малейшего права в чем-то винить Воробушка. Верно бы он поступил, ослушавшись Старейшин? Разве желание оставаться благородным в собственных глазах важнее обязательств перед своими учителями и народом? В конце концов, никто здесь не знал Ивана, он был чужаком, явившимся из другого мира; естественно, что к нему относились с опаской и подозрением, а он своими выходками лишь сильнее их распалил. Конечно, Старейшины хотели узнать, что он за человек и каковы его намерения, ведь в первую очередь их заботит благополучие своих людей. Как и должно быть. Требовать к себе особого отношения, тем более когда ты не сделал ничего, чтобы его заслужить, значит ставить себя выше других, а не это ли ярчайшее проявление высокомерия?

Иван горько усмехнулся. Как там Старейшина сов о нем сказал? Что его самоуверенность и высокомерие убьют его раньше разбойников? К этому было бы справедливо добавить обидчивость и нежелание признавать свои ошибки. А если Иван надеялся за оставшийся год – при мысли, что у него остался всего год, сердце холодело и пускалось в испуганный галоп – выучиться ратному делу, ему самое время было не просто засучить рукава, но и вычистить из себя дурь, едва не стоившую ему единственного шанса спасти родных и все Беловодье.

Выдохнув сквозь зубы, он опустил глаза на Воробушка, ссутулившегося, словно в ожидании новых словесных уколов.

– Прости. Ты все сделал правильно. Я на тебя не сержусь… – Он помолчал и признался: –