Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

Гришка расцвёл, как будто ему медаль вручили.

— А за инициативность, товарищ Демидов, поручаю тебе завести формуляры на каждую винтовку.

— Какие ещё формуляры? — Гришка, услышав про какие-то бумажки, мгновенно увял.

— Карточки на каждый ствол. Заводской номер винтовки, за кем закреплена, результат проверки боя. Ежедневный настрел, все как положено. Сколько выстрелов сделано, были ли задержки при стрельбе.

— Я не умею…

— Научишься. — Я обвёл глазами строй. — Винтовка, братцы, как человек: у каждой свой характер и свой ресурс. Сколько из неё до нас выпустили, никто уже не скажет. А вот с сегодняшнего дня будем знать каждый выстрел.

— Ну вот, — повесил нос Гришка. — Теперь я ещё и счетовод-бухгалтер.

— Ты, главное, заведи формуляры. Листочки раздобудь, а вести потом будет каждый сам: кто стреляет, тот и записывает.

Я прошёлся вдоль строя.

— Теперь о том, чем мы с вами будем заниматься. Многие из вас думают: снайпер — это который спрятался, лежит и стреляет по неподвижной цели. Так вот, забудьте. То есть по неподвижной мы стрелять будем, и много. Но не только с оптического прицела: сперва с открытого. И лишь когда каждый из вас научится делать точный, уверенный выстрел по неподвижной цели с обоих прицелов, перейдём к следующему этапу: быстрый выстрел по цели, которая появилась внезапно и на короткий срок.

— А это как? — не выдержал Гришка. — Мы что же, пленных фрицев будем как кабанчиков пускать, чтобы бегали?

Строй грохнул, будто класс на перемене.

— Нет, конечно, — сказал я, переждав смех. — Но что-нибудь придумаем. Проявим, так сказать, фронтовую смекалку. Дальше: поражение движущихся целей. И параллельно со всем этим будем учиться меткому выстрелу из разных положений: с упора из-за укрытия, лёжа, с колена. Срок, товарищи, у нас короткий. Я постараюсь научить вас многому, но главное зависит от вас самих. Будет рвение в занятиях — будет и толк.

Теперь весь строй одобрительно загудел.

— Доучимся, товарищ инструктор! — весело крикнул левша, поддёрнув перевязанную руку. — Мне, вон, и одной руки хватает, а у остальных цельных две!

Хохотнули тут и там, поддержали, никто не хмурился, и я понял: хорошие ребята, будет толк.

— А теперь, товарищи курсанты, первое занятие. Будем учиться дышать.

По строю прошёл недоуменный смешок.

— Это мы, вроде, с рождения умеем, товарищ инструктор, — хмыкнул левша.

— Просто дышать умеете. Стрелять на дыхании — пока нет.

Я велел всем лечь, принять изготовку и смотреть через прицел на фигуру. Кому винтовки не досталось, те взяли выструганные из доски муляжи.

— Дышите как обычно. Вот так. Видите, как мушка ходит вверх-вниз? Вдохнули, грудь поднялась — ствол пошёл вниз. Выдохнули — вернулся. Бороться с этим не надо. Это надо использовать.

Я лёг рядом с крайним, взял винтовку, сделал два спокойных вдоха и выдохнул, не до конца.

— Вот здесь, на выдохе, возникает короткая пауза. Не вы её силой держите: тело само на пару секунд перестаёт просить воздуха. В эту паузу уточняете прицел и дожимаете спуск. Не успели — не мучайтесь: палец ослабили, вдохнули, начали заново.

— А не дышать-то сколько можно? — спросил Гришка.

— Секунд пять, можно семь. Дальше глаз устанет, руки напрягутся, и начнёте вы тогда бороться с собственными лёгкими. Снайпер с собой перед выстрелом не борется никогда. Он ждёт правильного мгновения.

— Выходит, и дышать неправильно можно, — пробормотал левша.

— Неправильно можно делать всё, товарищ боец. Ну, и результат будет соответствующий — неправильный.

Потом я поставил каждому на ствол, у самой мушки, стреляную гильзу и велел жать спуск вхолостую, с проверенной разряженной винтовкой. Гильзы посыпались, как груши по осени.

— Это что за ерунда, цирк какой-то, — будто обиделся Гришка, в третий раз ловя свою гильзу.

— Важное упражнение, между прочим. Дёрнул спуск — увёл ствол и промазал, получается, что выдал себя. И сразу получил ответ. Начало всей снайперской науки в одной гильзе, товарищ Демидов.

К концу часа гильза стояла, как поставили, уже у половины курсантов.

Под конец же я разбил дюжину на пары: стрелок и наблюдатель, потом меняются.

— Снайпер-одиночка на войне плохо живёт, и недолго… а вот пара — уже сила.

И пообещал на завтра, что глазомер будем тренировать: расставлю фигуры по промерянным дистанциям, а после каждый выучится составлять схему ориентиров своего сектора. До телеги сто двадцать. До вербы сто девяносто. До края сарая — двести шестьдесят.

А про себя всё думал: настоящий снайперский курс, конечно, куда глубже и шире. Перенос огня по фронту и в глубину. Стрельба при плохой видимости: выдастся денёк с дождём и туманом, обязательно выведу их на балку, такой день для практики дороже десяти ясных. А есть ведь ещё огонь в составе группы: там своих тонкостей целый вагон. Но это все потом, если успею…

А пока моя дюжина лежала на холодной октябрьской земле, следила за ходом мушки и впервые в жизни училась дышать по-стрелковому.

Времени у меня в обрез, всем премудростям не научу. Но базу вложить успею. Остальное… остальному Сталинград доучит.

Глава 9

Штаб Лангенау

Снайперскую группу встретил на крыльце кряжистый майор с перебитым носом и обветренным лицом, Эрих Шмидт. Смерил опытным взглядом, задержавшись на чехлах с оптикой, представился и проводил вновь прибывших к командиру.

Когда они вошли в кабинет, из-за большого стола, поверхность которого почти полностью занимала развернутая карта, поднялся навстречу сам Лангенау.

— Генрих! — воскликнул он.

— Курт!..

И на глазах у всей группы произошло невозможное: оберст-лейтенант Рейнгардт улыбнулся, шагнул вперёд, и два немолодых офицера обнялись крепко и по-братски похлопали друг друга по спинам.

Мозер покосился на Ростовцева. Тот, в свою очередь, на Хааса, который продолжал смотреть невозмутимо, однако и у него шевельнулась бровь. За месяцы в Дёберице ни один из них не видел, чтобы оберст-лейтенант улыбался. Никто, пожалуй, не был уверен, что он вообще это умеет. И вот теперь…

— Сколько же мы не виделись, Генрих? — Лангенау, вытянув руки, отстранил друга и принялся разглядывать. — С тридцать девятого? Ты не изменился. Всё такой же поджарый да крепкий.

— А ты поседел, Курт. Впрочем, что ж, годы