Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

процесс. Параллельные задачи с разными сроками и разными ресурсами. Диаграмма Ганта в голове, нарисованная не карандашом, а опытом человека, который двадцать лет управлял конструкторским отделом.

Разница была в том, что на «Прометее» ошибка в сроках означала перенос испытаний. Здесь ошибка в сроках могла означать армию у ворот.

Я убрал книжку и пошёл к донжону.

Ночью я не спал.

Не из-за тревоги. Из-за эфиритовых вставок.

Четырнадцать стволов ждали. Хорст отлил их, Бурт проверил, Тим забраковал два и добился перелива. Бронзовые тела аркебуз, ровные, с правильной толщиной стенки и гладким каналом ствола. Мёртвые, пока в них не впаян эфирит.

Я мог начать завтра. По два ствола в день при текущем уровне маны. Семь дней на четырнадцать стволов. После чего в баронстве будет сорок четыре аркебузы, считая все предыдущие.

Сорок четыре ствола. Двадцать шесть стрелков, включая новичков Тима. Две пушки.

Это была уже не партизанская оборона. Это было подразделение.

Но подразделение без дисциплины, без штатного расписания и без единой формы. Крестьяне, охотники и бывший наёмник с аркебузами. Если Лор приедет и увидит это, он увидит потенциал, но он увидит и хаос.

Нужно привести всё в порядок до его приезда.

Я лежал и составлял в голове расписание.

Первая неделя: впайка эфирита в стволы, начало строительства фундамента второй печи, разметка площадки, обустройство жилья для гостей Лора.

Вторая неделя: продолжение строительства печи, учебные стрельбы по новой программе (не просто «заряди и стреляй», а тактические упражнения: работа в парах, смена позиции, перезарядка под прикрытием), подготовка мишенной стенки для пушечных стрельб.

Третья неделя: завершение печи, сушка, первая пробная плавка. Приём Лора.

Три недели. Двадцать один день. Каждый день расписан.

Виктор Громов составлял такие графики на «Прометее» за чашкой кофе, с линейкой и миллиметровкой. Арморн ди Валье составлял их в темноте, лёжа на жёсткой кровати в донжоне, слушая, как Олаф обходит периметр, как ветер скрипит ставнями и как где-то внизу, в кузне, затухает последний угол в горне.

Разница в условиях. Суть та же.

К рассвету график был готов. Я встал, зажёг свечу и записал его на двух листах. Первый лист повесил на стену кабинета. Второй убрал в записную книжку.

Потом оделся и пошёл к литейному участку.

Четырнадцать стволов не впаяют себя сами.

Утро началось с работы.

Я сел на знакомый табурет у верстака в кузне, положил перед собой первый ствол и три полоски очищенного эфирита. Каждая полоска была длиной в палец и толщиной в соломину, обработанная ножом до ровных граней.

Бурт стоял рядом. Он видел процесс десятки раз, но каждый раз смотрел с тем же выражением: не восхищение, не страх, а профессиональный интерес мастера, наблюдающего за операцией, которую он не может повторить.

Я взял первую полоску, приложил к внутренней стенке ствола у казённой части и закрыл глаза.

Дар активировался привычно. Структура бронзы развернулась перед внутренним взглядом: кристаллическая решётка меди с вкраплениями олова, равномерная, без крупных дефектов. Хорст научился держать сплав. Рядом, под пальцами, лежал эфирит: другая решётка, более сложная, с характерной «живой» вибрацией.

Задача: создать переходный слой между двумя материалами. Не просто приклеить эфирит к бронзе, а срастить их на молекулярном уровне. Градиентный переход: чистая бронза, потом зона, где атомы бронзы и эфирита чередуются, потом чистый эфирит. Без такого перехода вставка рано или поздно отслоится от вибрации при выстреле.

Я начал работать. Медленно, точно, контролируя каждый слой. Мана утекала ровным потоком, как вода из крана, открытого наполовину.

Первая вставка заняла двадцать минут. Вторая, у середины ствола, чуть быстрее. Третья, у дульного среза, ещё быстрее: руки помнили, дар помнил, структура была одинаковой.

Я открыл глаза. Посмотрел в канал ствола. Три тонкие синеватые полоски на внутренней поверхности, едва заметные невооружённым глазом. Но если активировать дар и посмотреть внутренним зрением, каждая полоска светилась ровным голубым светом: эфирит работал, перерабатывая фон, готовый стабилизировать горение пороха при первом же выстреле.

– Готов, – сказал я.

Бурт взял ствол, взвесил в руках, посмотрел в канал.

– Чисто. – Он положил ствол в ряд готовых. – Следующий?

– Следующий.

Второй ствол. Те же три полоски. Те же двадцать минут, может чуть меньше. После второго ствола я почувствовал знакомую тяжесть в затылке: мана уходила. Не критично, запас ещё был. Но к вечеру два ствола были моим потолком.

Два ствола. Два ствола в день, четырнадцать стволов за неделю. Это был ритм, который я мог держать без риска истощения.

Я закончил второй ствол, положил инструменты и вышел из кузни.

Утро было холодным, но ясным. На площадке за навесом Серт уже размечал фундамент, вбивая колышки и натягивая верёвку. Двое рабочих таскали камни от ограды. Бурт вернулся к Хорсту, проверять следующую партию форм.

У ворот Крис разговаривал с охотником Дорном, объясняя ему задачу наблюдательного поста. Дорн слушал молча, кивал. Потом взял торбу, лук и пошёл к развилке.

На дальнем поле Тим строил стрелков. Я слышал его голос, не разбирая слов: короткие команды, пауза, хлопок выстрела.

Я достал записную книжку, открыл на странице с графиком и поставил отметку: «День 1. Два ствола. Фундамент: разметка. Наблюдение: запущено».

Потом убрал книжку и пошёл завтракать.

Впереди было ещё двадцать дней.

Том 2й: Гром над Аркеном. Глава 12: Слепые опыты

На третий день после возвращения я впаял эфирит в шестой ствол и понял, что дар стал сильнее.

Не намного. Не вдвое и не вчетверо. Но разница была ощутимой. Раньше переходный слой между бронзой и эфиритом давался мне как подъём тяжёлого ведра из колодца: нужно было тянуть ровно, контролируя каждое мгновение, и после двух стволов мана выгорала до тупой боли в затылке. Теперь ведро стало легче. Не само ведро, конечно. Руки, которые его тянули.

Шестой ствол я закончил за четырнадцать минут. Первый в этой партии занял двадцать. Шесть минут разницы, и после шестого ствола я чувствовал себя так, как раньше чувствовал после четвёртого.

– Бурт, – сказал я, не открывая глаз. – Давай седьмой.

Бурт молча положил ствол на верстак. Я слышал, как он двигается: тяжёлые шаги, лязг бронзы о дерево, короткий выдох. Потом его голос:

– Шесть за утро. Раньше было два.

– Раньше было два с полным истощением. Сейчас будет семь с нормальным. Или восемь, если повезёт.

– Что изменилось?

Хороший вопрос. Я открыл глаза, посмотрел на свои руки. Те же руки семнадцатилетнего барона с мозолями, которых не бывает