Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

– Что это? – спросил он, указывая на лист с сечением ствола.

– Закрой дверь.

Он закрыл. Сел на табурет.

Я повернул чертёж к нему.

– Это нарезной ствол. Видишь канавки внутри?

– Вижу. Четыре, по спирали. Зачем?

– Они заставляют пулю вращаться. Вращающаяся пуля летит прямо. Не как наши круглые, которые на ста шагах уже уходят в сторону. Вращающаяся пуля летит на триста шагов и попадает туда, куда целишься.

Бурт молчал. Он смотрел на чертёж, и я видел, как он обрабатывает информацию. Бурт не был образованным человеком. Он не знал слов «гироскопический эффект» и «угловая стабилизация». Но он был кузнецом, который двадцать лет наблюдал, как ведут себя металл, огонь и движение. У него была интуиция мастера.

– Пуля другая, – сказал он наконец, указывая на второй лист. – Не круглая.

– Не круглая. Коническая. С полой задней частью. При выстреле газ расширяет заднюю часть, и она цепляется за канавки. Как ключ в замке.

– И проворачивается.

– Да.

– Хитро. – Он потёр подбородок. – Как нарезать канавки?

– Даром. Тот же принцип, что при впайке эфирита. Я формирую углубления прямо в стенке канала. Четыре канавки, каждая идёт по спирали от казённой части до дульного среза.

– Это долго?

– Не знаю. Я ещё не пробовал. Теоретически, если канавки неглубокие, это быстрее, чем впайка. Но теория и практика иногда расходятся.

– Иногда, – повторил Бурт. – А иногда расходятся сильно.

– Именно поэтому я хочу попробовать завтра. На одном стволе. Не из готовых, а из тех двух, которые Тим забраковал и Хорст перелил. Один из перелитых возьму для эксперимента.

– Бракованный ствол для бракованной идеи, – хмыкнул Бурт.

– Идея не бракованная. Ствол тоже, если Хорст перелил нормально. Но рисковать готовым стволом я не хочу. Если нарезка не получится, потеряю экспериментальный. Если получится, буду знать, что делать дальше.

– Когда?

– Завтра утром. После того как закончу последние шесть вставок из партии Хорста.

– Я буду рядом, – сказал Бурт. Не спросил. Констатировал.

– Будь.

Утро четвёртого дня началось с завершения партии.

Шесть стволов. Я впаял эфирит во все шесть за три часа. Последний занял одиннадцать минут. Мана после шести стволов ощущалась, как ноющая мышца: работать можно, но каждое усилие чувствуешь.

Четырнадцать стволов Хорста были готовы. Все четырнадцать.

Бурт положил последний в ряд. Четырнадцать бронзовых тел с синеватыми полосками эфирита внутри. Мёртвые трубки, ставшие оружием. Теперь их нужно было оснастить: замки, ложе, шомполы, мушки. Рутинная работа, которую Бурт и Хорст могли делать без меня.

– Теперь эксперимент, – сказал я.

Бурт принёс перелитый ствол. Тяжелее обычного: Хорст залил чуть больше металла, стенки были толще. Для эксперимента это было даже лучше. Толстые стенки давали запас прочности на случай, если нарезка ослабит ствол.

Я положил ствол на верстак. Сел. Закрыл глаза.

Активировал дар.

Структура бронзы. Знакомая, привычная. Медь и олово в правильной пропорции. Внутренняя поверхность канала, гладкая, с мелкими неровностями литья, которые не влияли на выстрел из гладкого ствола.

Теперь нужно было сделать четыре канавки. Четыре спиральных углубления, начинающихся у казённой части и заканчивающихся у дульного среза. Глубина: двадцатая часть линии. Ширина: десятая часть линии. Шаг: полный оборот за тридцать дюймов.

Я начал с первой канавки.

Это было не похоже на впайку эфирита. При впайке я создавал новый слой, добавлял материал в структуру. Здесь я убирал материал. Перемещал атомы бронзы из канавки в соседние области стенки, уплотняя её. Канавка углублялась, а стенки вокруг неё становились чуть плотнее и прочнее.

Первые три дюйма дались легко. Прямой участок, без закручивания. Я привыкал к ощущению: не срезать, а сдвигать. Как будто провожу пальцем по мягкой глине, оставляя бороздку, только глина была бронзой, а палец был потоком маны.

Потом начался поворот.

Спираль. Канавка должна была плавно закручиваться, следуя расчётному шагу. Это требовало координации в трёх измерениях: глубина, ширина и угол поворота, меняющийся равномерно по всей длине ствола.

На Земле для этого использовали механический шаблон: протяжку с фиксированным углом, которая гарантировала постоянный шаг. У меня шаблоном была голова. Математика, засевшая в мозгу Виктора Громова тридцать лет назад на лекциях по нарезному оружию.

Я вёл канавку медленно. Очень медленно. Дюйм за дюймом. Поворот нарастал равномерно, и я контролировал угол так, как контролировал допуски на чертежах: мысленной линейкой, привычкой к точности.

Первая канавка заняла сорок минут. Сорок минут на одну бороздку в тридцать дюймов. Мана после этого ощущалась уже не как ноющая мышца, а как горящая.

Я открыл глаза.

– Бурт, посмотри.

Он взял ствол, поднёс к свету, заглянул в канал.

– Вижу, – сказал он. – Одна полоска, идёт по спирали. Ровная. Глубокая?

– Неглубокая. Меньше толщины ногтя.

– Ещё три такие?

– Ещё три.

Он положил ствол обратно. Посмотрел на меня.

– Вы бледный.

– Знаю. Мана горит. Три канавки за сегодня я не сделаю.

– Завтра?

– Завтра. Или послезавтра. Посмотрю, как восстановлюсь.

Я вышел из кузни. Голова гудела. Не боль, а тяжёлая пульсация, как после бессонной ночи с чертежами. Тело работало, голова протестовала.

Олаф ждал у входа. Он не стоял специально, просто проходил мимо, но увидел моё лицо и остановился.

– Плохо?

– Нормально. Истощение. Пройдёт к утру.

– Обед?

– Обед, – согласился я.

Мы пошли к донжону. На площадке за навесом Серт руководил кладкой: фундамент второй печи поднялся на два ряда. Камень лежал ровно, раствор схватывался, рабочие работали без суеты. Серт стоял в стороне и наблюдал, сложив руки на груди. Его лицо было сосредоточенным и довольным одновременно.

У ворот Крис разговаривал с одним из стрелков. Увидел нас, кивнул. За холмом стреляли: Тим продолжал тренировки.

Обычный день в баронстве Валье. Восемь стволов с эфиритом, одна экспериментальная канавка в нарезном стволе, новый горный мастер, второй ряд кладки фундамента печи. Ничего героического. Рутина.

Но именно рутина выигрывала войны. Не одна блестящая идея, не один гениальный выстрел. Тысяча одинаковых действий, выполненных правильно, одно за другим, день за днём. Виктор Громов знал это по «Прометею». Арморн ди Валье учился этому заново.

На следующий день я сделал вторую и третью канавки.

Вторая заняла тридцать пять минут. Третья двадцать восемь. Скорость росла, потому что руки, точнее дар, запоминали движение. Как музыкант, который учит гамму: первый раз по нотам, второй по