"Дорогой барон". Компиляция. Книги 1-41 - Сириус Дрейк

не мешал. Хана перетягивала ремни на форме и мурлыкала себе под нос что-то бодрое на корейском. Кутузов сидел на булыжнике с ровной спиной и не сводил глаз с громады дворца. Остальные рассредоточились по периметру, дозор несли по очереди.

Последних жителей мы отправили на Сахалин еще до заката. Лора прогнала списки трижды: город пуст, в убежищах нет ни одной живой сигнатуры, эвакуация окончена. Хоть с этим повезло, воевать среди гражданских удовольствие ниже среднего.

Сидеть у костра надоело еще час назад, я поднялся, дернул обгоревшее знамя, которое так и болталось за плечами, но оно будто приклеилось.

— Гадство…

— Оставь, — хихикнула Лора. — Ты в нем почти супермен. Только колготок не хватает.

Оставив знамя мотаться, я двинулся на поиски уцелевших монстров. Руки так и чесались размять их.

— Ты куда? — спросила Хана.

— На разведку, — ответил я. — Пойду, поищу выживших. Или пару загулявших монстров. Ты со мной?

— Неа, — качнула она головой. — Развлекайтесь, ваше величество.

Город пах гарью. Под подошвами хрустело стекло, ветер гонял обгоревшие листовки, загоняя их под брошенные машины.

— Сигнатур нет, — Лора шагала рядом, сунув руки в карманы комбинезона. — Чисто. Ни монстров, ни людей. Поздравляю, это скучнейший патруль в твоей карьере.

— А дворец?

— В него я проникнуть не могу. Там все глухо.

— Нечто точно что-то замышляет, — сказал я, перешагнув рухнувший фонарный столб. — Вот только что?..

Ответа не было. Но явно ничего хорошего.

— Как думаешь, для чего Владимир делал Риту? — неожиданно спросила Лора.

— Точно не уверен, но раз она — ключ, то, видимо, против божеств, — пожал я плечами. — Возможно, это какая-то полумагическая, полутехнологичная открывашка.

— Кстати, ты думал, что будет после того, как мы добьем Нечто?

— Не знаю… отдохну. Сначала пролежу целую неделю в кровати. Потом буду возиться с детьми, уделю время Маше со Светой…

— А мне? — надула она губки.

— С тобой обязательно. Я уже не представляю жизнь без тебя, Лора.

Я застыл на середине шага. Из ближайшего дома донесся детский плач. Тонкий, захлебывающийся, он шел из выбитых окон второго этажа пятиэтажки и то стихал, то снова набирал силу.

— Лора?

— Пусто. Я просветила дом насквозь. Ни жизни, ни тепла. Там некому плакать. Это ловушка.

— А звук есть.

— Звук есть, и потому вероятность ловушки я оцениваю в сто процентов из ста, — посмотрев на меня, она закатила глаза. — Мы ведь все равно туда идем, да?

— Разумеется, идем. Кто-то старался, готовил приглашение специально для нас, обидно будет его разочаровать.

Подъезд встретил меня запахом сырой штукатурки. На ступенях валялись детская коляска и рассыпанная колода карт, перила покрывал толстый слой пепла, залетевшего с улицы. Дверь в квартиру, из которого слышался плач, стояла приоткрытой. Стоило мне коснуться дверной ручки, как упала тишина.

В маленькой гостиной, среди перевернутых стульев и осыпавшейся с потолка побелки, у окна стоял человек в пиджаке с заплатами на локтях. Буслаев Леопольд Игоревич, преподаватель теории и методики рун, собственной персоной. Точнее, его образ: сквозь сутулую фигуру просвечивала оконная рама, а пыль под ботинками лежала нетронутой.

— Ваше величество пожаловало лично, — повернувшись, Буслаев растянул губы в улыбке. — Приятно. В аудитории на мои лекции вы так не торопились.

— На лекциях не было такой интригующей программы, — я прислонился плечом к дверному косяку. — Записать плач младенцев и крутить его в мертвом городе. Какое интересное преображение — из преподавателя рун в глашатаи мирового зла. Карьерный рост, о котором приемная комиссия КИИМа скромно молчит.

— Смейся, Кузнецов, смейся, — образ Буслаева подплыл ближе, под глазами проступили знакомые темные круги. — Скоро тебе станет не до шуток. Я стану сильнее, чем кто бы то ни было в этом мире. Сильнее твоего Чала Конерука, сильнее любого из твоих ручных питомцев.

— Ты хотел домой, Леопольд, — я разглядывал его лицо, выискивая в нем хоть что-то от прежнего преподавателя. — На Землю, к нормальной жизни. Исследователь Буслаев ради этого предал всех, до кого дотянулся. И где теперь твоя Земля?

— Земля, — он выплюнул это слово с отвращением. — Пылинка на обочине. Меня она больше не интересует. Ты не представляешь, какую мощь дает Нечто. Я чувствую, как во мне ворочаются силы, которых на Земле не существует даже в теории.

— Временно ворочаются, — я пожал плечами. — Он выжмет тебя досуха и выбросит. Спроси у Захара, каково это. Хотя нет, не спросишь. Как только Захар стал не нужен, от него избавились.

Буслаев рассмеялся, и от этого смеха у меня заныли зубы. В нем не осталось ничего человеческого, одна механика, звук ради звука.

— Захар был инструментом, слугой, — сказал Буслаев. — Я партнер.

— Все инструменты так думают, пока не сломаются. Мы остановим тебя, Леопольд, и куда раньше, чем ты рассчитываешь.

— Поздно, — он развел руками, края образа колыхнулись. — Все предрешено. Дверь готова, осталась одна мелочь, финальная настройка. Что бы вы ни делали там, у своего костра, изменить вы уже ничего не сможете. Хотя… — он склонил голову набок, с интересом разглядывая меня. — Тебе ведь не обязательно умирать вместе со всеми. Ты теперь божество, Кузнецов. Одно из нас. Присоединяйся, и будешь жить вечно. Миры, энергия, новые вселенные. А когда Нечто откроет проход в иные измерения, он станет сильнейшим божеством из существующих. Он и без того почти верховный, этого не остановить. Рядом с ним найдется место и для тебя.

Я не сдержал усмешки. Вербовка на службу к пожирателю миров, и где, в пустой квартирке под завывание ветра в выбитых окнах? Докатились… и он, и я, раз дослушал этот бред до конца.

— Жалкое зрелище, Буслаев. Ты хоть помнишь, зачем нас сюда отправляли? Мы исследователи. Нас учили изучать миры, а не скармливать первой встречной твари в обмен на паек из силы.

Улыбка сползла с его лица, оставив чистую злобу.

— Тогда ты сдохнешь вместе с этим миром. Тебя никто не спасет. Ни твой Чал Конерук, ни твой так называемый предок. Владимир далеко, а высшим божествам запрещено вмешиваться в дела нижних миров. Таков закон вселенной, Кузнецов, и он старше нас обоих на одну вечность.

— В любом правиле есть исключения. А я в этом мире, считай, ходячее исключение.