Фантастика 2026-16 - Александр Петрович Нетылев

все, что важно для тебя — точно такая же иллюзия? Если отбросить причуды мозга, то ты — всего лишь кучка притянувшихся друг к другу атомов. Хочешь сказать, что для этой кучки важны другие кучки атомов? Не смеши. Если отбросить иллюзии, то ничто — ни принципы, ни выгода, ни любовь, — не будет иметь никакого значения. А значит, если любая любовь иллюзорна, то моя иллюзия ничем не хуже любой другой.

«Да, все ты складно говоришь. Да только это тоже иллюзия. Иллюзия веры, признанная спрятать простую вещь. Страх. Страх, который когда-то, тысячелетия назад, испытала юная Ильмадика. Страх, который она теперь отгоняет, наслаждаясь иллюзией любви своих адептов — точно так же, как они наслаждаются иллюзией ее любви. Потому что в созависимости всегда две стороны. Всегда.»

Но всего этого Лана так и не озвучила. Слишком четко она ощутила, что если выдаст, что заглянула за этот слой, Владычица ее все-таки убьет. Так всегда поступают слабые, дотянувшиеся до силы.

Они ненавидят, когда кто-то напоминает им об их слабости.

— В вашем мире есть только господа и рабы, — сказала она вместо этого, — Вы предпочитаете быть госпожой, и я могу вас понять. Вы убедили своих рабов, что быть рабами им нравится. Но это не мой мир. Мой мир работает по другим законам.

— Это объективный мир, — поправила богиня, — Мир работает так, хочешь ты того или нет. Остальное — иллюзии и самообман.

— Не вы ли сами говорили, что иллюзии — это все, что для нас важно? — пожала плечами девушка, — У вас свои иллюзии, у меня свои.

Глаза Владычицы опасно сузились, но слова возражения так и не сорвались с её губ.

— Мне ведь не убедить тебя в своей правоте, верно?

Лана снова пожала плечами:

— Кто знает, что будет в будущем. Но сейчас ваш мир рабов и господ мне отвратителен. Я останусь верна своему. Даже если это иллюзия.

— Жаль.

Ильмадика развернулась, чтобы уйти.

— Я обещала, что не трону тебя сегодня. Но знай, что твои шансы остаться в живых все ниже с каждым днем.

Когда дверь за ней закрылась, Иоланта еще какое-то время сидела на полу, приходя в себя. Адреналин постепенно отпускал, все тело колотила мелкая дрожь. Может, для кого-то богиня и была обворожительна. Но для Ланы она была самым страшным кошмаром. Как наяву, чародейка представляла, как распадается ее тело, обращаясь в энергию, в ресурс для древнего колдовства.

И даже то, что этот страх взаимен, было слабым утешением. Да, Ильмадика опасалась ее, — она понимала, что Лана видит хотя бы часть ее манипуляций. Но кому какая польза с этого видения? Девушка готова была бороться, но слишком явственно понимала она, что бороться бессмысленно. Не из-за бессмертия или магической мощи. Слишком глубоко проникли когти Владычицы в умы и души ее адептов. Слишком легко лишала она людей способности и — самое главное — желания мыслить самостоятельно. В каком-то смысле — на свой, особый лад — богиня была права: мужчины мечтали служить ей, и все, что ей оставалось, это объяснить это им самим.

И все-таки чародейка на желала сдаваться. Как бы ни был безнадежен бой, это ее мир, ее друзья, ее принципы и ее любовь.

Как и тогда, в Гмундне, Лана просто не могла отступить в сторону. Тогда она тоже знала, что умрет, — но не умерла. Может, и на этот раз хоть что-то получится?..

И разумеется, стоило ей подумать об этом, позволить себе миг надежды, как дверь распахнулась снова.

— Ты знаешь, — как-то слишком весело сообщила Ильмадика, — Я передумала.

И в следующую секунду голова Ланы раскололась от боли.

Не зная точно, кто перед тобой, отличить начальника разведки от простого крестьянина было совершенно невозможно. Дело было не в гриме: он-то как раз был самым простым. И не в одежде: кто угодно мог бы надеть простую рубаху из некрашеной ткани и головной убор, напоминавший нечто среднее между шляпой и беретом. Нет, главными рабочими инструментами шпиона были пластика, мимика, взгляд. Именно они позволяли одному из могущественнейших людей старого Герцога выглядеть нижайшим из простолюдинов.

Но против магии они были бессильны.

Входя в хижину, на которую указал магический «компас», Эрвин Арас принял демоническое обличье. Будто на контрасте с его обычной субтильной внешностью, в этом облике он был огромен; нечеловечески огромные мускулы бугрились под базальтово-серой кожей, а крупные костяные пластины украшали лысую голову вместо волос.

За адептом последовали Тэрл и двое «гончих» из тайной стражи. Прочая свита осталась снаружи: в хижине не хватило бы места для всех.

Сам господин Фирс сидел на топчане, небрежно накрытом коричневым покрывалом, и увлеченно потягивал пиво. В момент, когда дверь хижины отворилась, он во все глаза уставился на вошедшее существо и визгливо закричал:

— Демоны?!

Впрочем, и Тэрл, и Эрвин прекрасно знали, что это всего лишь маскарад.

— Хватит этих игр, — низким, загробным басом провозгласил судья.

Что-то было в этом голосе такое, от чего не по себе становилось даже Тэрлу, никогда не считавшему себя трусом. Как будто пробирал он насквозь, проникая прямиком в костный мозг.

— Димитрос Фирс, за измену, ересь, организацию похищения аристократки и подготовку мятежа вы арестованы. Сдайте все оружие и идите с нами, и тогда, быть может, суд будет милосерден к вам.

«Крестьянин» изменился на глазах. Поняв, что раскрыт, он расправил плечи и прямо взглянул в глаза серокожего чудовища.

— Насколько милосерден? — просто спросил он.

Этот вопрос был явно не тем, чего ожидал судья.

— Ты смеешь издеваться над судом Госпожи Ильмадики?! — возмутился Эрвин, сжимая кулаки.

— Как можно, — ответил Фирс, — Но мне же нужно понимать, что именно я приобретаю, сдаваясь без сопротивления. Товар лицом, так сказать. В противном случае для меня совершенно неочевидно, какая причина может побудить меня принять ваше предложение…

Впрочем, Тэрл прекрасно видел, что говоря эти слова, разведчик нащупывает что-то под покрывалом. Как говорится, дипломатия — это искусство говорить «хороший песик», пока не найдешь подходящий камень.

— Димитрос Фирс, — разъярился Эрвин, — За вышесказанное, а также за богохульство, я приговариваю вас к…

Договорить он не успел. Не вынимая меча из ножен, Тэрл со всей силы обрушил его на затылок судьи. Больше всего командующий гвардией опасался, что боевая трансформация сделала череп адепта особенно прочным, поэтому бил, не сдерживаясь.

Что ж, череп