Непосвященная - Селена Ниршева

— Ты думаешь, я испытываю к нему влечение? — удивилась я, отодвинувшись чуть назад, чтобы лучше видеть его лицо.

Карион стал серьезным, его взгляд был прямым, честным и невыносимо уязвимым.

— Я не знаю. Не могу знать твоих мыслей. Но если он тебе понравится… если ты от этого будешь счастлива… — он с трудом выговорил следующее, и каждое слово давалось ему с болью, — я не могу тебе мешать. Мой долг истинной пары — оберегать тебя. И делать счастливой. Даже если это счастье… не со мной.

Его слова пронзили меня острее и болезненнее любого клинка. В них была такая готовая к самопожертвованию, безусловная и безрассудная любовь, что у меня внутри всё сжалось, а в горле встал предательский ком. Я взяла его лицо в свои ладони, заставив посмотреть прямо на себя, в самые глубины моих глаз.

— Ты — моя любовь, Карион. Моя единственная. Я не смотрю на других мужчин. Я не могу смотреть. И не буду. Твоё счастье — это и есть моё счастье. Мы — одно целое. Понимаешь?

Он всё ещё был напряжен, но кивнул, и в его тёмных-тёмных глазах наконец проступило и разлилось огромное, бездонное облегчение, смывая остатки ревнивой муки. Затем, не говоря больше ни слова, он резко встал, одним плавным, сильным движением подхватил меня на руки и, прижав к своей груди, шагнул в тёплые, ароматные воды купели.

Вода обрушилась на нас шумными, бурлящими волнами, смывая последние следы напряжения, гнева и глупых сомнений. Мы сплелись в новом, ещё более страстном и всепоглощающем поцелуе, в котором было всё — и твёрдое обещание, и полное прощение, и та неразрывная, древняя связь, что была в тысячу раз сильнее любой ревности, любых слов и любых чужих взглядов.

Глава 54

Важные новости

***Карион

Я лежал на спине, вглядываясь в привычные очертания потолка нашей спальни, но видел не хрустальные своды, а наглую ухмылку русала. В груди клокотала та же чёрная, едкая ярость, что и прошлой ночью. Она не утихла, не растворилась во сне — она лишь дремала, подгоняемая адскими снами, и теперь просыпалась вместе со мной, требуя продолжения. Интересно, где опять демон, надеюсь у него получилось что-то вчера с Селеной, и будет одной головной болью меньше.

Я повернул голову. И буря внутри мгновенно стихла, рядом, уткнувшись носом в моё плечо, спала Мира. Её дыхание было ровным, губы чуть тронуты лёгкой улыбкой, будто ей снилось что-то безмятежное, далёкое от пьяных скандалов и ревности, отравляющей мою душу. Вид её беззащитного, абсолютного доверия — как она прильнула ко мне, даже во сне, — стал бальзамом на рану. Островком тишины в оглушительном грохоте моих мыслей.

Я не сдержался, легонько коснулся губами её лба. Она что-то пробормотала сквозь сон, едва шевельнувшись.

— Мне нужно размяться, освободить голову, — прошептал я, снова целуя её в висок. — Иду на тренировочную площадку.

— Конечно любимый… — её голос был хриплым от сна. — Я ещё посплю. Вчерашнее веселье дало о себе знать.

Её слова вызвали на моих губах подобие улыбки. «Веселье». Да, уж, оно было незабываемым. Я осторожно высвободился из её объятий, встал с кровати. Прохладный воздух комнаты был кстати — он отрезвлял, возвращал к реальности, какой бы горькой она ни была.

Быстро окунувшись в прохладные воды купели, я почувствовал, как остатки сна окончательно отступают, а ясность мысли возвращается, принося с собой и всю горечь вчерашнего. Облачившись в простую тренировочную форму, я вышел в коридоры замка.

Они уже жили своей утренней жизнью. Слуги с жабрами и без сновали туда-сюда, нагруженные свежим бельем, провизией, кувшинами. Увидев меня, они мгновенно опускали глаза, прижимались к стенам, давая дорогу. Быть просто ищейкой было намного проще. Но для всех я уже был дитём тьмы. Угрозой. И в этот миг их страх не просто раздражал — он был правдой. Потому что внутри меня снова поднималась буря.

Мои шаги отдавались в висках молоточками гнева. Я врал ей. Врал самому себе вчера, говоря те красивые, благородные слова. «Мой долг — оберегать тебя. Делать счастливой. Даже если не со мной». Какая возвышенная чушь. Какая слащавая, эльфийская ложь.

Правда была в том, что меня выжигала изнутри дикая, первобытная ревность. Не благородная печаль, а желание растерзать. Я думал, что способен на жертву, что во имя её счастья смогу отступить. Но это был самообман. Я, наполненный тьмой, не знаю, как отпускать и уступать. Моё существо не было создано для таких жертв. Если этот хвостатый ублюдок посмеет хотя бы пальцем коснуться её, я не стану благородно страдать в стороне. Нет. Я убью всех вокруг. Убью его, уничтожу всё на своем пути, чтобы остаться с ней один на один в этом проклятом мире. И пусть она поначалу ненавидит меня за это — это будет лучше, чем видеть её в объятиях другого.

Дверь на тренировочную площадку была достаточно тяжёлой. Я толкнул её плечом, и мой взгляд скользнул по знакомому пространству. Пол из закаленного стекла блестел в утреннем свете, пустой и безмолвный. Идеальное место, чтобы излить свой гнев на бездушные манекены.

Но площадка была не пуста.

В дальнем углу, на скамье, сидел Маркус. Откинувшись назад, закинув руки за голову, он смотрел в стеклянный потолок, будто размышляя о чём-то своем. Затем его взгляд медленно, с преувеличенной небрежностью скользнул в мою сторону. И на его губах расползлась та самая наглая, самодовольная ухмылка.

И я улыбнулся ему в ответ. Широко и без тени тепла. Потому что сдерживаться я больше не собирался. Все те тёмные мысли, что сопровождали меня по коридору, сгустились в один ясный, холодный импульс. Я медленно направился в его сторону.

Маркус встретил мой взгляд не вызовом, а чем-то похожим на скуку. Он лениво махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

— Не переживай, хмурая тучка. Я сам пришел сюда, чтобы мы могли наконец подраться. Надоело ходить по кругу.

Я нахмурил брови, склонив голову набок. Его беспечность была оскорбительной. «Хмурая тучка»? Он что, вообще не понимал, с кем имеет дело?

— Тебе что, жить надоело? — спросил я еле сдерживаясь.

Маркус рассмеялся, но в его смехе не было веселья — лишь горькая, знакомая мне самому дерзость.

— Конечно, ты наверное думаешь,что хвостатый ублюдок слабак? Ошибаешься, хмурая тучка. Я с рождения только и делал, что тренировался. Больше особо заняться нечем.

Я