Питер Грант - Бен Ааронович

«В преддверии войны Лондон был полон эмигрантов, — сказал Найтингейл. — Немцы и другие. Вы удивитесь, как мало из них оказались практикующими специалистами».

«Эта книга должна была откуда-то взяться», — сказал я.

«Верно, — сказал Найтингел. — Но Уайтхолл был в ярости из-за немецкого проникновения, и поэтому значительная часть наших сил была брошена на их обнаружение и задержание».

«Их интернировали?»

«Им дали выбор, — сказал Найтингел, пожимая плечами. — Они могли присоединиться к военным или быть отправлены на время в Канаду. Удивительно много из них остались. Большинство евреев и цыган, конечно».

«Но вы могли что-то пропустить?»

«Это возможно, если бы они молчали».

«Возможно, именно там мать мистера Нолфи научилась своим трюкам с вечеринками», — сказал я. «Возможно, она была эмигранткой. Я не догадался спросить об этом в больнице». Выяснение происхождения дедушки-взрывника — ещё одна задача, которая всё ещё лежала в списке низкоприоритетных дел. Возможно, её придётся перенести на более высокий уровень.

«В самом деле, — сказал Найтингел. — Я бы хотел, чтобы вы посмотрели дом».

'Сегодня?'

«Если возможно», — сказала Найтингел, что означало «да, конечно, сегодня же». «Я свяжусь с главным инспектором и доктором Валидом, когда он прибудет. После этого вы с Лесли сможете присоединиться к нам на вскрытии — которое, я подозреваю, будет весьма поучительным».

«О, радость», — сказал я.

6

Международный стиль

По дороге на север я чувствовал себя немного странно и вынужден был остановиться на Олд-Кент-роуд, чтобы перевести дух.

Я немного посидел в машине, слушая, как дождь стучит по крыше «Асбо», и глядя на красные металлические двери пожарной части.

Когда ты молодой полицейский, старые полицейские любят пугать тебя ужасами работы. Выпотрошенные автомобилисты, раздувшиеся мушки и старушки, отслужившие свой век в качестве протеиновой добавки для домашних кошек, были обычными темами, как и запах горелой человеческой плоти.

«Вонючку из ноздрей не выведешь никогда», — говорили старые бывалые, а потом непременно добавляли, что без ужина было ещё хуже. «Потому что тогда рот начинает слюноотделяться, и ты вспоминаешь, какой именно запах ты чувствуешь».

Как ни странно, я чувствовал лёгкий голод, и воспоминание о запахе определённо отбивало аппетит. Впрочем, я плохо работаю натощак, поэтому я сбежал из Bricklayers Arms и нашёл место, где продавали овощные самосы промышленного качества – такие острые, что от них аж мурлычет – и съел пару штук. Пока я ел, я нашёл в телефоне информацию о Национальном фонде и провёл забавные десять минут, слоняясь вокруг их коммутатора – они хотели помочь, но никто не знал, что делать со звонком от случайного полицейского. Я сказал им, что буду в Вест-Хилл-Хаус в течение часа, и оставил их разбираться. Если сомневаешься, пусть это будет чья-нибудь другая проблема.

С набитым ртом, оставшимся после самосы, я выехал на дорогу, вливаясь в мокрый поток машин. Остановившись и начав движение через «Элефант энд Касл», я понял, что нахожусь прямо рядом с одним из шедевров Эрика Штромберга — поместьем «Скайгарден». Бетонный штырь, который доминировал над районом, пока по соседству не построили здание «Страта». «Скайгарден» собирались снести ещё в 1980-х, но по непонятной причине он попал в список охраняемых объектов. Я где-то читал, что городской совет Саутуарка пытался добиться отмены решения, чтобы наконец-то взорвать этот гадюшник.

Скайгарден славился своей пиратской радиостанцией, запретной зоной, куда полиция отваживалась только в толпе, и считался излюбленным местом для самоубийств. Это был настоящий район свалок ещё до того, как СМИ начали вешать этот ярлык на любой район, где было меньше двух сырных лавок. Об архитекторе ходили всевозможные слухи, в том числе и о том, что он сошёл с ума от чувства вины за содеянное и сбросился с вершины. Всё это, конечно же, чушь. Эрик Стромберг жил в роскоши на вилле, построенной по индивидуальному заказу в международном стиле на вершине Хайгейт-Хилл, пока не решился на очередной пир.

И по крайней мере, по данным Google Earth, в километре от ближайших многоэтажных домов.

Я поднялся по крутому склону холма Хайгейт-Уэст, где дома выглядывали из подъездных путей и огороженных аллей, добавляя примерно четверть миллиона фунтов стерлингов на каждые двадцать метров высоты. Я повернул направо, на вершину холма Хайгейт, где большинство зданий относилось к тем временам, когда деревня Хайгейт была сельской общиной, которая с безопасного расстояния наблюдала за вонью и шумом Лондона.

Въезд на подъездную дорожку был отмечен ужасно скромным логотипом Национального фонда, а за ним – открытое пространство с надписью «СТОЯНКА СТРОГО ЗАПРЕЩЕНА», где я и оставил мусор. Я выбрался из машины и впервые взглянул на дом, построенный Штромбергом.

Он возвышался над георгианскими коттеджами, словно мостик SS Corbusier , и, несомненно, под ярким средиземноморским солнцем белая штукатурка блестела бы, но под холодным дождём выглядела просто грязной и серой. Верхний этаж окаймляли зелёные полосы — вот что получается, когда избавляешься от таких буржуазных излишеств, как горгульи, декоративные карнизы и нависающие карнизы.

Как истинный приверженец интернационального стиля, Штромберг, вероятно, хотел возвести весь дом на колоннах, чтобы мы могли лучше оценить его кубистскую простоту. Но земля в Лондоне никогда не была такой уж дешёвой, поэтому он ограничился поднятием лишь передней трети. Крытое пространство было слишком неглубоким для удобного гаража и напоминало мне автобусную остановку, но, судя по табличкам на стенах, Национальный фонд посчитал его полезным местом для размещения приезжих групп.

Над входом находилось обязательное окно Crittal-Strip, такое длинное и узкое, что я почти ожидал, что красный огонек начнет сканировать пространство из стороны в сторону, издавая звук «вуууууу».

У входа меня встретила худощавая белая женщина с короткими седыми волосами и очками-полумесяцами. Она была одета в лиловые оттенки в стиле твидовых хиппи, который переняли многие, кто прошёл через контркультуру 70-х благодаря дорогому образованию и семейному гнезду в сельской местности. Увидев меня, она замешкалась.

«Констебль Грант?» — спросила она.

Я представился и показал ей свое удостоверение — мне кажется, некоторых это успокаивает.

Она с облегчением улыбнулась и пожала мне руку.

«Маргарет Шапиро, — сказала она. — Я управляющая недвижимостью в Вест-Хилл-Хаусе. Насколько я понимаю, вас интересует наше проникновение».

Я сказал ей, что, по моему мнению, это может быть связано с похожим делом.

«Мы обнаружили книгу, которая, по нашему мнению, могла быть украдена из этого дома», — сказал я. «Насколько я понимаю, ваши данные о том, что именно было украдено, неполны».

«Неполный?» — спросил Шапиро. «Это