Дубликат - Леонид Жилеев

падаю на спину — правда, очень мягко и безболезненно; чувствую, как вздрагивает почва под моей спиной, а через меня со стороны посёлка проносится волна холода. Я не знаю, что это, но нервная система трактует это как холод. Немеют руки и ноги. Слух тоже пропадает — а может, не слух, а сами звуки. Не слышно ничего и никого: ни птиц, ни листвы, ни ветра, ни насекомых. Время тоже теряется — неизвестное число секунд я просто лежу, пока постепенно не восстанавливается зрение и не возвращается слух и способность мыслить. Понимаю, что что-то случилось, и случилось это в посёлке. Вскакиваю, уже не как старик, а как семнадцатилетний, и бегу туда. Пробежав десяток шагов, вспоминаю, что забыл медведя, и поворачиваю назад. Мечусь совершенно бестолково. Возвращаюсь к дереву, под которым пришёл в себя, и вижу, что зелёное дерево больше не зелёное. Осина пылает красной сентябрьской листвой, и на фоне остальной летней зелени это выглядит пугающе. Внезапный локальный сентябрь в вечном лете… Не до того — просто отмечаю это в уме, без надежды и желания когда-нибудь разобраться. Поднимаю с травы медведя и уже шагом отправляюсь к посёлку.

И первое, что я вижу, едва попав на открытое место, — это столб дыма, поднимающегося откуда-то с площади. Железнодорожные ворота распахнуты, двери казармы распахнуты, дневальный у пакгаузов отсутствует — наверное, у обоих ворот тоже.

В посёлке пожар. Горит административный модуль, точнее — третий его этаж, где размещался узел управления маяком и часть теоретических лабораторий. Сотрудники института — кто стоит разинув рот, кто бестолково носится, кто пытается тушить пожар, схватив со щита ведро или огнетушитель. Армейцы уже развернули гидрант и сейчас собираются войти в главные двери, а двое из них как раз и отгоняют от этих дверей гражданских доброхотов. Виолетта тут же, вооружённая фанерным ящиком с красным крестом, готовится принять раненых. И чуть поодаль с непроницаемым видом наблюдает за этим безобразием здешняя императрица — баба Глаша. Или, наверное, уже императрица в изгнании. Филиал-то закрылся. А вот нового начальства я не вижу. И автобуса не вижу. Значит, и с автобусом я опоздал. Хочу отойти подальше, но тут двери модуля распахиваются изнутри, и четверо армейцев в противогазах выводят пострадавших. Толяныч вообще-то выходит сам, но тут же опускается на траву, а вот двоих оставшихся выносят практически на руках.

После пожара я пешком вернулся к себе. Но ночевать в домике не смог — слишком много Ульяны было вокруг. Обошёл двор, опять прогулялся к малиннику, где я пытался спрятать её от ливня, укрыв плащом. Заглянул в сарай и представил себе, как она там ждала прихода тумана. Так заболело в груди, что чуть опять не отключился.

Вернулся в домик, а там каждый гвоздь напоминает о ней. И были-то вместе, если дни складывать, то цикла три, не больше. А вот всё ждал, что сейчас выскочит из-за угла — что-то в кулаке зажато, глаза горят от восторга: «Сёмк, смотри, что я нашла!» Мне казалось, что это такая затянувшаяся шутка и что Рыжик вот-вот появится откуда-то, чтобы меня напугать. Не появлялась.

Я взял спальник, остатки хлеба, консервов и пошёл в обход Периметра, не планируя больше возвращаться ни в домик, ни в посёлок. Невозможно, обходя Периметр, не вспоминать наше знакомство с Ульяной, но на Периметре, по крайней мере, голова была занята тем, что нужно было следить, куда делать следующий шаг, чтобы не запутаться в складках пространства; и Ульяна там, на Периметре, была в прошлом, в днях нашего знакомства. Или в будущем — я планировал в свой самый последний цикл, перед тем как нынешний «я» уснёт навсегда, провести её по всему Большому кругу: Зеркальное озеро, Ржавые скалы, Говорящий ручей, ковыльная степь, бескрайнее болото, корабельная роща и так далее. А вышло так, что я шёл один. Мысленно, а чаще вслух разговаривая с Рыжиком. Легче мне не стало, но я начал привыкать к боли.

А на третью ночь, когда я сидел у костра на каменном берегу того самого Зеркального озера, до которого можно докинуть камнем, но к которому невозможно подойти ногами, пришёл тот самый туман. Для меня это был просто туман — чуть более плотный, чем туман обычный, но и только. А вот человека такой туман растворяет полностью, возвращая потом в виде НБО-копий. Вот и тогда туман проникал под одежду, лип к коже, кажется, даже просачивался сквозь поры, а потом разочарованно отступал, чтобы через полчаса повторить попытку. И не знаю, галлюцинация это или я что-то на самом деле слышал, но, казалось, туман постоянно шептал Ульянкину присказку: «Сёмка, Сёмка, Сёмочка…»

Да, тогда я и понял, что Ульяна здесь — осталось её только найти и отобрать у тумана. Я встал на ноги и, не дожидаясь рассвета, пошёл в посёлок.

* * *

Можно многое рассказать.

Как постепенно впадало в отчаяние и дичало оставшееся население посёлка, когда осознало, что мы оказались отрезанными от материка.

Как старшина роты охраны с удовольствием бил морды двум пьяным «научным сотрудникам», а армейцы взяли на себя обеспечение порядка в посёлке в обмен на обещание бабули вернуть всех домой в течение шести циклов.

Как я и командир армейцев выдёргивали за трос Виолетту из тумана у восточных ворот, а потом неслись втроём на «Волге» к воротам западным, чтобы Виолетта смогла встретить саму себя из тумана же.

Как я первый раз увидел и услышал сдублированную Виолетту — это было жутковато: видеть, как она двигалась и разговаривала абсолютно синхронно с Виолеттой-оригиналом.

Как толпа «научных сотрудников» чуть не линчевала меня, а спасли меня те же армейцы. Знаний биохимика хватило на то, чтобы поставить брагу, а готовый дистиллятор всегда можно взять в лаборатории.

Как в два приёма эвакуировали людей на материк, так что осталось в опустевшем посёлке пятеро: бабуля, сдублированные Виола, Толяныч и Трофимов и я. Ну и ещё двое научных сотрудников и один солдат, потерявшиеся в тумане. Жаль, что умер третий пострадавший в пожаре — дядя Боря, инженер местной коммунальной службы. Умер, не вынеся дупликации.

Как мы переводили сеть лагерей на автономный режим работы, как программировали течение циклов, как я, никого не поставив в известность, сочинял программу функционирования для самого себя, потерявшего личность.

Всё закончилось.

Сейчас я стою перед автобусом, а Толяныч набирает код на выключателе, готовясь стереть меня.

У каждого из оставшихся разные цели.

Бабуля как будто что-то доказывает — самой себе, нам и, кажется, ещё