Рассказы. Темнее ночи - Андрей Миля

На следующей неделе Паша решил забрать всю работу на дом. Необходимо, чтобы кто-то был рядом с Мариной. Аленке тоже будет спокойней.

«Признайся. Ты боишься оставлять с ней дочь».

Паша прогнал эту мысль взмахом головы. Устало посмотрел на холодный кофе. Третья кружка за сегодня, про которую он забыл.

«Еще даже не вечер, а мозги уже как кисель».

Он проверил Марину, та тихо посапывала в кровати, обложившись куклами. Взял Аленку прогуляться по набережной. Девочка молчала всю дорогу. Безошибочно читала по лицу настроение отца и не лезла с расспросами.

Ветер собрал прохладу с Онежского озера, как сливки с молока, пригоршней швырнул в лицо. Освежил голову. Паша проголодался. Они зашли в магазин, купили пару свежих рыбин, фольгу, овощи и лимон. Подумав, Паша взял бутылку белого вина. Хороший ужин всегда бывает кстати.

Но стоило им вернуться домой, как Марина с порога накинулась на Аленку:

– Ты зачем это сделала!? Кто тебя просил все портить?

Аленка испуганно хлопала глазами.

– Что такое? – спросил Паша.

– Смотри! Смотри, что она натворила! – Марина потащила Пашу в комнату.

Сначала он не понял, в чем дело. Почувствовал нутром, горящей диафрагмой прежде, чем зрительный нерв успел передать сигнал в мозг. Совсем как с той корягой, что оказалась змеей. И, увидев, вздрогнул. Куклы. Все куклы смотрели на него.

– У них не должно быть лиц! – Марина металась по комнате, вцепившись себе в волосы. Ее левое запястье было расчесано до крови. – Им нельзя иметь лица…

Кривые, будто сажей намалеванные рожицы скалились в ответ. Раскосые глаза, большие рты и треугольные зубы – так действительно мог нарисовать ребенок. Паша отвел Аленку в ее комнату, успокоил, как умел – буквально парой фраз, – и вернулся к Марине.

– Она была со мной все это время.

Марина не слушала. Хватала куклы одну за другой, слюнявила пальцы и пыталась стереть рожицы с ткани, но лишь сильнее размазывала черное на белом.

– Испорчены! Они все испорчены…

Лицо ее раскраснелось, растрепанные волосы липли к влажным от слез щекам. Паша чувствовал, что должен сделать хоть что-то. Подобрать слова, успокоить. Прижать к себе, встряхнуть, наконец. Но он продолжал стоять, наблюдая за ее истерикой и не находя в себе силы вмешаться.

«Совсем моя старуха сдает».

Марина тем временем бросилась утрамбовывать куклы по коробкам. Складывала их рожицами вниз. Паша молча принялся помогать, стараясь лишний раз не всматриваться. Казалось, в нарисованных глазах играет насмешка.

Марина потащила первые коробки на улицу как была: в домашней майке, коротких шортах и босиком. Паша пошел следом. Чтобы вынести все куклы, им потребовалось сделать три ходки к мусорным бакам.

– По-хорошему, их надо все сжечь, – сказала Марина, обхватив себя руками. На улице ей немного полегчало, и взгляду вернулась осознанность.

– Пойдем уже, а? – тихо сказал Паша, поглядывая на окна соседей.

– Ладно.

Они вернулись домой, и Марина закрылась в ванной. Пустила воду. Паша думал зайти к Аленке, но вспомнил про пакет из магазина. Достал вино, нашел штопор на кухне. Открыл бутылку и сделал глоток прямо из горла. Перед глазами стояли берегини и травницы, превращенные в дьяволят. Почему-то казалось, что их черные глаза смотрели прямо на него. Нет, не так. Только на него. Что их кривые рты растягивались в усмешке только над ним.

Марина сама нарисовала эти гримасы. Больше некому. Но даже не эта мысль сейчас занимала Пашу больше всего.

Он что, и правда назвал ее старухой?

* * *

«Мы вечно демонизируем женщин. Наверное, все дело в той власти, которую они имеют над нами.

Нет, Бутков, конечно, ты не веришь в зубастую старуху, что может обернуться прекрасной девой. Ты журналист. Ты работал и с политикой, и с «мистикой». Ты прекрасно знаешь, как из одних и тех же фактов можно сложить совершенно противоположные картинки.

Нельзя верить во что-то подобное, пока не увидишь своими глазами. Это ненормально.

С Мариной тоже не все нормально, пора это признать. У нее проблемы, о которых она и словом не обмолвилась. Что еще она скрывает? И готов ли ты сделать ее проблемы своими?»

Судаки уже были в духовке, Марина все еще в ванной, Аленка у себя в комнате, полбутылки вина – в Паше. Он сидел на кухне и думал, что будет дальше. Первым делом, конечно, он поговорит с Мариной, расспросит ее получше, когда она успокоится. Потом, понятно, врач, потом… Что, если у нее серьезный диагноз? Начальная стадия шизофрении или еще что-нибудь не менее ужасное? У него дочь, готов ли он рисковать?

Вино заканчивалось слишком быстро. Паша чувствовал, как все тяжелее становится голова и все удобнее стул. Усталость и недосып брали свое, очертания кухни размывались по ту сторону бутылочного стекла.

Дверь ванной открылась. Тяжело ступая и цокая по плитке длинными ногтями, на кухню ввалилась горбатая фигура, обернутая в полотенце.

Паша улыбнулся, оценив шутку подсознания. «Пока не увидишь собственными глазами». Но в отличие от Аленки он знал, что спит.

Сюёятар смотрела на него, склонив голову. Ее прямые седые волосы напоминали тонкую паутину. С ее морды можно было рисовать орка для какой-нибудь фэнтези книги или игры.

«Клыки у нее и впрямь как сабли».

Она следила за Пашей, а он с интересом наблюдал за ней. Ждал, что она будет делать. Он ее не боялся.

Страшно ему стало, когда пришла Аленка. Девочка не успела ничего сказать или сделать, старуха схватила ее и подняла над головой. Зубастая пасть раскрылась, растянулась по-акульи, неестественно, как в пластилиновых мультфильмах.

Визг Алены отрезвил, заставил Пашу прийти в себя.

«Это не сон!»

Его дочь наполовину скрывается в бездонной пасти – не сон. Острый клык вспарывает тонкое платье – не сон. Кровь капает на плитку…

Паша вскочил, схватился за Аленку и одним резким движением вытянул ее обратно. Набросился на старуху с кулаками. Бил не глядя, по огромной голове, по морщинистой роже, по высокому горбу. Упало под ноги полотенце. Паша запутался, на миг потерял равновесие. Старуха извернулась, нырнула ему за спину. Паша крутанулся на месте, чтобы в последний момент увидеть бутылку с недопитым вином у самого лица.

Сделать ничего не успел.

Накрыла тьма.

Что-то больно ударилось в копчик, и Паша понял, что упал.

Его потянули за руку, холодные пальцы обвили запястье, стянули, пережимая кровоток.

– Паша! Паша! Очнись, слышишь меня?

Маринин голос то приближался, то удалялся, словно маятник. Голова не болела, лишь что-то теплое