Лепестки Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

они как раз замечательно подготовлены чтобы биться в тесноте павильона, у них короткие клинки и абордажные топоры с крючьями, вместо луков — короткие арбалеты, такие, чтобы выстрелить раз и отбросить в сторону. Черных же осталась жалкая кучка, едва ли пять человек во главе с седобородым, да и то парочка из них ранены, едва на ногах держаться, это видно. Вся эта картина являет собой значимый контраст со словами черного.

— Я уважаю ваше решение, Хитоцуми-сан. — говорит красный. — Ничего иного от знаменитого Одноглазого Демона я и не ожидал. Однако… — он бросает быстрый взгляд на меня. — Вы же видите, что вызов вам бросает девушка? На ней нет доспехов и… — еще один быстрый взгляд: — Она ранена.

Я опускаю взгляд. Я — ранена? Но где? Кровь, которая на мне — не моя… разве что коленка замотана повязкой и левая рука… порез, что я замотала тряпкой. Может еще парочка синяков, но кто в такой ситуации синяки считает?

— Все верно. — кивает седобородый. — Госпожа Такэда! Вы можете отступить и никакого ущерба чести рода Такэда не будет. Вы и так уже сделали… достаточно. Поединок с вами не несет ни мне, ни вам никакой чести. Победить женщину, которая уже ранена и без доспеха… — он качает головой. — Проиграть — и вовсе немыслимо. Но я готов дать вам возможность… если вы уверены в своем выборе.

— Я уверена. — отвечаю я, выпрямляясь. Зачем я это делаю?

— Что же… — вздыхает седобородый и вкладывает свой меч в ножны. — Мицусада-сан, боюсь вам и вашим людям придется подождать. — он достает короткий клинок-танто и буквально срезает с себя правый наплечник. Тот падает вниз с глухим стуком.

— Понимаю, Хицутоми-сан. — кивает красный. — мы подождем. — он поднимает руку и остальные красные — подаются чуть назад, образовывая круг. На пол падает еще один наплечник. Я приподнимаю бровь. Господин Хитоцуми, Одноглазый Демон — решил играть по-честному? Это… интересно.

— Акута-кун. — командует седобородый, продолжая снимать с себя доспехи. — Ты сдашься в плен.

— Но… — вскидывается было тот самый молодой с порезанной рукой. Жив все-таки, смотри какой живучий, думаю я.

— Ты — расскажешь о том, как все было. Про каждого. — говорит седобородый и молодой затыкается, кланяясь. Вот в чем дело, думаю я, не рассказал — не было. Все что сегодня произошло в Павильоне Весенней Луны теперь станет материалом для песен, басен и героических эпосов, а значит кто-то должен про это рассказать. Представляю, чего там про меня наплетут…

— … особенно про Подвиг Вдовы Такэда, про ту, что в одиночку убила два десятка воинов в темноте. — продолжает седобородый и красные из Тайра — переглядываются, а затем — поворачивают головы ко мне, разглядывая меня внимательней.

— Ту, что вызвала Господина Суругу, сотника из рода Минамото на поединок и убила его, поразив сперва в руки, так что он не мог сражаться, а уже потом — сбила с головы шлем и добила ударом в затылок. — продолжает седобородый и я понимаю, что он делает. Он — закрепляет легенду. Он уже обречен, и он знает об этом, но он хочет уйти на своих условиях. Во-первых, он раздувает мою значимость и опасность, так он поднимет значимость собственной смерти от моей руки… ну или если он выиграет — то значимость своей победы. Во-вторых, снимает вопрос о его выстреле господину Суруга в затылок, ему-то уже все равно, но уверена, что у старого перца есть семья, дети, жена и даже внуки. Им не все равно, за его поступки будут отвечать они, здесь с этим строго. И в-третьих, снимая доспехи, он предлагает бой на равных, формально он не обязан это делать, но такое точно останется в памяти… плюс пока он снимает их — он и сам может отдохнуть и его люди тоже в себя придут. Не то, чтобы это сейчас имело какое-то значение…

Глядя на то, как последние куски брони падают вниз я думаю о том, что не испытываю уже ничего. Я перегорела. Императрица выиграла в свою странную игру, ведь кто бы ни был в красном паланкине — это точно была не Рэнка, я узнала бы ее, даже с шелковым покрывалом на лице. Да и красные были слишком спокойны, глядя на паланкин… а значит там был кто-то другой. Кто? Скорее всего — Мамочка Фудзино, вот кто, думаю я, мысленно ужасаясь этой простой мысли. Я не видела ее довольно давно, она успела бы забраться в паланкин и принять смерть, предназначенную Императрице. Почему она? Да потому что именно смерть Фудзино принесет Рэнке наибольшие дивиденды. Одно дело если там была служанка какая-нибудь, подумаешь. И совсем другое дело — Легенда о Спасении Императрицы. Когда старшая фрейлина, она же лучшая подруга — спасает Рэнку, вытолкав ее в подземный ход или спрятав в шкафу, сама же садится в паланкин, чтобы у нападающих не возникло мысли поискать вокруг — вот это совсем другое дело. Ни я, ни Ханами, ни даже химэ для такого дела не годимся, тем более что химэ и так была подставлена под забой. Так что скорей всего в красном паланкине, пронзенная стрелами сейчас лежит Мамочка Фудзино… я бы хотела ошибаться, правда.

И поэтому я не испытываю ненависти к седобородому. Он такая же пешка в этом кровавом спектакле, шахматная фигура, которой жертвуют. Мы с ним стоим на одной шахматной доске и вся гордость, которая еще остается у пешки — это умереть с достоинством. Уйти на своих условиях. Поэтому у меня нет ненависти, есть только бесконечная усталость…

— Я готов. — наконец говорит седобородый Хитоцуми, он скинул даже темный поддоспешник и остался в обычном косодэ с рисунком каких-то цветов. На груди, в черном кругу — скрещенные перья, камон рода Абэ. Он поводит плечом, вытягивая правую руку из рукава, освобождая одно плечо и оставшись вот так — с наполовину обнаженной грудью и одной голой рукой, я вижу туго перевитые канаты мышц и сухожилий. Внизу у него — черные штаны-хакама, на ногах сандалии и… все. Пожалуй, можно сказать, что мы равны. В первый раз за все время у меня будет поединок с человеком, который не закрыт броней доспеха… он же видел на что я способна с мечом в руках, значит он — самоубийца. Старый ублюдок решил уйти на