Лепестки Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

Наверное, раньше я бы возмутилась. Попробовала бы найти такой способ, при котором его имя бы полоскали и трепали бы с позором и стыдом. «Тот самый Хитоцуми, которого убили так позорно» или «тот самый Хитоцуми, которого оставили жить оскопленным слепцом». Но сейчас… сейчас мне было все равно. Этот человек пришел исполнить свой долг как его понимает и исполнил его до конца. Он и я не можем сосуществовать в этом мире одновременно, а потому я убью его сейчас. Но я не стану издеваться над ним. В чем заключается милосердие? В остроте лезвия…

Глава 12

Глава 12

Снова я стою в круге и напротив меня — стоит человек, которого мне нужно убить. Но на этот раз круг образован воинами в алых доспехах с камоном махаона на них. Людей что стояли в прошлом кругу почти не осталось в живых, как же быстро все меняется. Изменилась и обстановка, никто никуда не торопится, воины Тайра только что вскрыли раковую опухоль Императорского Дворца, Лорд Фудзивара-но Токихиро, глава Императорской Гвардии и союзные ему лорды из семейств Минамото и Абэ — подняли мятеж и пытались убить Императрицу! И только верные престолу войска рода Тайра сумели остановить это покушение, они и старшая фрейлина самой Императрицы, госпожа Фудзино… ну и там какая-то челядь. Так скажут в столице, когда город проснется с утра, когда будут объявлены вне закона рода Фудзивара, Минамото и Абэ, когда воины в алых доспехах придут арестовывать смутьянов, выдергивая их из постелей и объятий любимых жен и наложниц. Про танцовщиц Бай Лин упомянут вскользь — дескать были такие, да все вышли, перерезали их мятежники, какой ужас, бедных девочек… про слуг вовсе не вспомнят. В истории останется Господин Такэда, который встал на пути черных первым, останется Мамочка Фудзино, если это она сейчас лежит мертвым телом в паланкине и… я.

Синигами-но Мибодзин. Смертноносная Вдова. Местные обожают легенды и сплетни, раздувают все до предела, не чувствуя границ. Вон и у Господина Кики его бабка, царство ей небесное, при осаде замка сразила десять тысяч самураев врага, хотя там во всем войске три тысячи едва ли набралось бы. Но как говорят в редакциях желтых газетенок «правда не должна вставать на пути хорошей истории». С каждым пересказом герои будут становиться все более героичными, жертвы — все более трагичными, а злодеи — все более злодейскими. И если я выживу, то однажды обязательно услышу где-нибудь в трактире на краю света как слепой сказитель, перебирая струны бивы пропоет «Песню о Смертоносной Вдове» и о сотне жизней что она взяла за одну. Хотя, чего мелочиться — о тысяче сразу, да.

Свинцовая тяжесть в мышцах и спутанность сознания прошли, я успела отдохнуть за то время, что мой противник снимал свой доспех. У меня в руках — «Благословение Рэнки», за поясом — верный айкути, я одета в темное и немаркое, но правый рукав до самого плеча залит кровью, она уже свернулась, превращая ткань в заскорузлую, тяжелую поверхность, это будет меня замедлять. Я смотрю на своего соперника, тот снял косодэ с правого плеча и руки, обнажив половину груди, ему так намного легче. Этим он показывает, что относится к поединку очень серьезно и что готов к смерти. Мое же кимоно пропиталось кровью и сейчас скорее мешает, чем помогает, тем более что скрыться от противника больше не выйдет, да и не нужно.

Что же до приличий… к черту приличия. Вкладываю меч в ножны и оттягиваю руками ворот кимоно, ослабляя его. Веду правое плечо вверх, спуская темную ткань по нему вниз, высвобождаю правую руку и плечо, чувствую, как кожа тут же покрывается мелкими пупырышками. По ночам все еще прохладно. Я спускаю ткань кимоно с правой стороны вниз, до пояса, наклоняю шею в одну сторону, потом в другую. Отлично, ничто больше не мешается, левая рука мне не нужна, да и левый рукав не залит так кровью, так что можно начинать. Да, прямо сейчас добрая сотня бойцов в алых доспехах видит мою правую грудь… ну и пусть. Не то, чтобы там было на что посмотреть, ничего особо выдающегося из себя грудь Аяко не представляет, а уж если выбирать между частичной демонстрацией своего тела и замедлением движений правой руки в поединке, то выбор очевиден. Пусть смотрят, это лучше, чем лишние отверстия и разрезы в теле, сделанные рукой седобородого Одноглазого демона.

— Я готова. — говорю я вслух, вынимая «Благословение Рэнки» из ножен. Воин в красном кивает и отступает назад, освобождая путь к моему противнику.

— Госпожа Такэда. Господин Хицутоми. Вы можете приступать. — говорит воин в красном, склоняя голову. Он окончательно уходит назад, смешиваясь с толпой в красных доспехах, становится неотличим от своего муравейника.

Я же поднимаю меч и указываю им на своего соперника. Он делает шаг вперед, но его меч по-прежнему находится в ножнах. Трюк?

— Перед тем как сразиться с вами, Госпожа Такэда… — говорит седобородный, наклонив голову. — Я хотел бы попросить у вас прощения за то, что не принял ваш вызов ранее. Прошу вас понять меня, у меня был приказ. В глубине своего сердца я ничего так не жаждал как скрестить с вами клинки. Несмотря на ваш юный возраст и пол, вы — истинная дочь Хатимана. Прошу простить меня. — он склоняется в глубоком поклоне и если я сейчас рвану к нему, то выпрямиться он может и не успеть, а я всего лишь чиркну лезвием «Благословения» по его затылку и все. Победа. Но… нет. Несмотря на весь свой прагматизм и практичность, что-то держит меня от подобного поступка.

— Вашей вины в том нет, Хицутоми-сан. — отвечаю я ему. — Прошу извинить и меня за слова, сказанные сгоряча. В ваших поступках нет трусости, есть лишь тяжесть долга. Смерть легче пуха, долг тяжелее свинца.

— Не по годам мудрые слова, Госпожа Такэда. Я обещаю вам, что отнесусь к нашему поединку серьезно и приложу все усилия, дабы не разочаровать вас. — он выпрямляется, чуть приседает и мягко кладет ладонь на рукоять меча. Я вздыхаю и делаю еще один шаг навстречу. Он извлекает