Лепестки Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

пол, а рукоять меча — в стену, положив голову на ладонь, что сжимает полированное дерево с медными кольцами и узорами в виде феникса на нем. Заснуть в такой позе… неудивительно что у меня спину ломит. С трудом встаю на ноги, отложив меч в сторонку и разминая шею, потом — плечи. Потираю поясницу и охаю как старая бабка. Выпрямляюсь и сгибаюсь, разгоняя кровь по телу. Осматриваюсь. Мы в спальне у Соно-химэ, она все еще спит под своими одеялами, откуда-то сверху бьет дневной свет, судя по всему, уже даже не утро, а скорей середина дня. В стороне — склоняется в догэдза, прижав лоб к циновкам Сора, перед ней поднос, на подносе обычные утренние мелочи — горячие влажные полотенца, кувшин с водой, гребень и шкатулочки с рисовой пудрой и прочим.

И если не обращать внимания на то, что выдвижная перегородка-сёдзи перекошена и срублена пополам чьим-то метким ударом, что в колонне у стены — торчит длинное древко стрелы с черным оперением, то это утро ничем не отличается от прочих. Обычное утро, я заснула в спальне у Соно-химэ, рассказывая ей истории про хитроумного тануки и простодушного крестьянина, заснула, а с утра пришла Сора и принесла поднос и сейчас я сама умоюсь, оботрусь полотенцами с горьким ароматом полыни, причешусь, а потом — проделаю все это с заспанной, все еще теплой, умильно протирающей глаза кулачками химэ, а потом мы пойдем в беседку что на внутреннем дворике, пить утренний чай, завтракать тем, что прислали из дворцовой кухни и беседовать о всяких мелочах, а когда в соседнем саду запоет соловей — замолкать и вслушиваться в его трели. Потом я велю Соре принести кисть и набор для каллиграфии и хорошую бумагу, что Императрица пожаловала Соно-химэ после того стихотворного соревнования и мы сядем рисовать птичек, а может писать стихотворения, а может просто сидеть и смотреть как же прекрасно просто жить. Все еще жить.

И это утро было бы таким, если бы не срезанная наполовину ударом чьего-то меча перегородка-сёдзи, если бы не черное оперение стрелы, что торчала из колонны и это глубокое догэдза от Соры. Слишком уж глубокое. То, что она остереглась меня будить прикосновениями и предпочла на расстоянии пищать мое имя — это понятно после прошлого раза, но вот прямо догэдза…

— Охайо, Сора. — говорю я, удерживая зевоту. — доброе утро.

— … как скажете, Сан-сама! — вжимается в пол Сора, не поднимая головы. Я моргаю. Что-то изменилось в Датском королевстве. Я, конечно, привнесла чуточку дисциплины и порядка в Павильон Весенней Луны, но чтобы прямо настолько… чего она боится-то? Опускаю взгляд вниз. Я все еще в темном и немарком, темно-синее, цвета индиго кимоно, штаны, обмотки на голени, широкий пояс-кушак, за него заткнут мой айкути, на первый взгляд — просто палочка из темного дерева. Темное одеяние все залито кровью, правое плечо и рукав — пропитались и стали колом, заскорузлая ткань раздражает кожу при движении. На колене — фиксирующая повязка, сделанная Бай Лин, левая рука — обмотана бинтом-тряпкой. Хм. Наверное, со стороны я выгляжу сущим демоном.

— Сора. — как можно мягче говорю я, начиная разматывать бинт на левой ладони. — Все нормально, не бойся. Это все еще я. Успокойся, сядь нормально, подними голову.

— Д-да, Сан-сама! — Сора поднимает голову, садится нормально. Я же разматываю бинт и гляжу на ладонь. Вчера я порезалась, когда взяла «Благословение Рэнки» в полумеч как цвайхандер, чтобы найти щель в доспехах черного и продавить острие клинка в эту щель. Надо бы перчатки себе заказать, мягкие и с шершавым покрытием на ладошке — из кожи ската или акулы, чтобы не резаться в следующий раз. Но вообще, порез выглядит на редкость хорошо — рука не распухла, нет повышенной температуры, кожа уже затянулась, даже сукровица не идет. Быстро же все на мне заживает, как на бродячей собаке. Несколько раз сжимаю и разжимаю ладонь, проверяя. Так и есть, никакой боли, зажившая кожа не лопается… удивительно. Наверное, порез был неглубокий. Что же до коленки…

Прикасаюсь к колену, разматываю фиксирующую повязку от Бай Лин, трогаю колено пальцами через штанину. Ничего не болит. Пробую присесть на эту коленку, кручу голенью… все в порядке. Отлично. Вот что значит молодое тело, у меня есть запас прочности, надо бы использовать его с умом.

Быстро скидываю с себя заскорузое от крови кимоно, с помощью Соры, все еще ведущей себя как испуганный олень — протираюсь влажными полотенцами, отмечаю, что обязательно сегодня надо купальни посетить, а то, наверное, от меня еще и пахнет после вчерашнего… укладываю волосы и накидываю на плечи белое, хлопчатобумажное косодэ, вниз — такие же белые, широкие штаны хакама. Следом — светло-лиловый халат-хитоэ. Сора принесла мне еще одеяния, но надевать их всех долго, а высчитывать какой именно цвет и узор приличествуют времени года, фазе луны и злобе дня — мне откровенно лень. После вчерашнего я все еще чувствую себя слегка не в своей тарелке, мне все еще надо осознать все произошедшее. Например то, что Фудзино мертва. Мамочка принесла себя в жертву плану Императрицы, сделала это не моргнув глазом и ни капельки не сомневаясь в правильности своего решения.

Сора кланяется и поспешно убирается прочь с грудой грязного тряпья и подносом, а я — сажусь у постели химэ и некоторое время смотрю на нее. Она спит. Или нет? Делает вид? Это у нее защитный механизм такой — зарываться в одеяла и делать вид что спит…

Ладно, думаю я, вроде все с ней в порядке, дам человеку еще полдня, пусть выспится или в себя придет, не буду будить прямо сейчас.

Встаю, выхожу из комнаты, машинально попробовав закрыть перегородку-сёдзи, но от удара мечом ту перекосило, так что дверь остается открытой. И в сравнении со всем остальным павильоном, спальня Соно-химэ еще относительно нетронутой осталась, все остальное выглядит так, как будто Мамай войной прошел. Хотя почему «как будто»? Вчера и правда у нас тут война была, половину перегородок срублено, разорвано и разрушено, на полу повсюду — полустертые пятна крови, деревянные колонны несут следы ударов от мечей-тати, там и тут все еще торчат стрелы, павильон выглядит пустым и заброшенным.

Выхожу во внутренний дворик. Тут же, контрастом с внутренними покоями — суета. Какие-то незнакомые мне служанки в темных косодэ — оттирают и полируют деревянные полы и перила крытых галерей, несколько мужчин в униформе носильщиков —