Снова вернуться в 80. Часть 1 - Игорь Перах

class="p1">Матерясь про себя, я застёгивал ботинки. Спина отозвалась острой болью. Перед глазами стоял выпуклый четырёхугольник, в реальности ждала заплаканная девчонка. Я вышел в холодный подъезд, пахнущий кошками. Вечерний Хабаровск встретил колючим ветром и пустотой улиц.

— Игорь Дмитриевич, ты идиот, — констатировал внутренний голос.

— Знаю, — ответил я, прыгая через три ступеньки.

Впереди был марш-бросок. Геометрия подождёт. Английский подождёт. Империя... ну, империя подождёт ещё пару часов, пока её будущий emperor работает бесплатным психологом для первой красавицы школы. Так, во всяком случае, сказал бы Олег, если бы увидел меня сейчас.

Сорок минут в промозглом автобусе, где иней на окнах толщиной в палец, и ещё двадцать минут марш-броска по заснеженному Хабаровску.

Всё это ради того, чтобы выслушать прерывистые всхлипы и размазать тушь по щекам.

Лиля встретила меня в дверях — с распухшим носом, в маминой халате, большом и шёлковом, явно не по размеру. Обняла, уткнулась лбом в грудь и просто стояла так, тихо шмыгая.

Я стоял и думал: вот оно. Детский сад. Штаны на лямках.

И при этом — не мог уйти.

Вот в чём был весь ужас ситуации. Не в том, что я приехал. А в том, что стоял и чувствовал это тепло сквозь чужой халат, и что-то внутри — не малолетка, не старик, а какой-то третий, совсем тихий — просто молчало и никуда не торопилось.

— Ты приехал, — прошептала она наконец.

— Приехал.

— Я думала, не приедешь.

— Я тоже так думал.

Она подняла голову. Смотрела — внимательно, как смотрят, когда пытаются понять: всё в порядке или надо снова плакать.

— Злишься?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного. Но не на тебя.

— А на кого?

Я помолчал.

— На себя. За то, что приехал.

Она засмеялась — сквозь слёзы, неожиданно. Смех получился странным, немного всхлипывающим, но настоящим. И я вдруг понял, что именно этот смех — сквозь слёзы, в чужом халате, с размазанной тушью — и есть она. Настоящая. Без кокетства и командных ноток. Просто девочка, которой было плохо и которая позвонила единственному человеку, от которого не ждала ничего, кроме правды.

Это было хорошее качество. Жаль, что я знал, чем оно обычно заканчивается.

— Ты ужасный, — сказала она.

— Знаю.

— Но всё равно приехал.

— Знаю.

Она снова уткнулась лбом в грудь. Я обнял её — потому что иначе было нельзя, потому что она ничего плохого не сделала, потому что просто была шестнадцатилетней девчонкой, которой было одиноко. И это одиночество я понимал лучше, чем хотел бы.

Я стоял и думал: вот же дитё. Искреннее, тёплое, живое. И я с ней — как взрослый мужик, который случайно забрёл не в ту дверь и теперь стоит, не зная, как выйти, не обидев.

— Лиль, — сказал я в темноту над её головой.

— Что.

— Я так не могу. Ночные марш-броски через весь город — это не я. Не потому что жалко времени. Просто мне нужно знать, что у нас что-то настоящее. Не «позвони срочно, мне плохо».

Молчание.

— Настоящее, — повторила она. Примеривала слово — я чувствовал это.

— Да.

Пауза.

— Хорошо, — сказала она просто.

Только два слова. Без обещаний, без объяснений. Просто — хорошо. У меня на секунду перехватило горло.

Я ушёл в половине первого. Она стояла в дверях — маленькая фигура в большом халате на фоне жёлтого света. Я не оглядывался.

И ещё знал другое: она вырастет. Станет кем-то — умной, сильной, может быть, счастливой. И не вспомнит этот вечер, этот халат, эти слёзы. А если вспомнит — улыбнётся. Потому что в шестнадцать всё кажется концом света, а потом выясняется, что это была просто жизнь.

Я-то знал. Я уже проходил это. Только с другой стороны.

Обратный автобус в час ночи.

Публика специфическая. Мужик с авоськой, от которого разит «Агдамом» на три сиденья вперёд. Тётка в шубе, спящая стоя — видимо, годами тренировалась. И я — с размазанной помадой на щеке и вакуумом в голове.

Автобус трясся, фонари за окном плыли в морозном мареве, и я смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Пятнадцать лет. Фингал. Помада на щеке. Геометрия не выучена.

Семьдесят шесть лет за плечами — и ни одного совета самому себе, который работал бы прямо сейчас.

Вот в чём была настоящая проблема. Не усталость. Не деньги. Не Лиля с её слезами. А то, что я знал всё наперед — и при этом был так же беспомощен, как любой другой пятнадцатилетний идиот в этом городе. Знание будущего не давало иммунитета от настоящего. Оно просто делало боль чуть более осознанной. Что, если разобраться, ещё хуже.

Кто кем рулит? Я этим телом — или оно мною?

Ответ я знал. Он меня не радовал.

В два ночи я рухнул на кровать не раздеваясь.

Через пять минут — по ощущениям — будильник.

6:30. Надо повторить то, что вчера пытался впихнуть в голову, но так и не впихнул. Память сопротивляется, как заржавевший замок. Начал отжиматься. На восьмидесятом разомкнул глаза, на сотом понял, что всё ещё хочу сдохнуть. Холодный душ не взбодрил — он просто добавил к усталости озноб. Завтрак в полубреду, и вот я уже на улице.

Минус тридцать за окном. Воздух такой, что его не вдыхаешь, а проталкиваешь в лёгкие маленькими осторожными глотками. В темноте бреду в школу и думаю только об одном: если я не научусь отсекать лишнее — я сгорю. Тихо, незаметно, раньше, чем начнётся то, ради чего я здесь.

Восемьдесят процентов сил уходит в шум. Ночные поездки. Гнилая морковь. Попытки быть приличным человеком для всех сразу. А двадцать процентов — те самые, которые реально работают: английский, связи, знание — они задыхаются в хвосте.

Боливар двоих не вытянет. Это я понимал головой.

Только голова сейчас плохо слушалась.

— Пахомов, к доске!

Голос математички — как выстрел.

Кто сказал, что детство беззаботно? Тот человек явно не пытался в 6:30 восстановить свойства параллелограмма после ночного рандеву и смены на овощебазе. Детство — это когда у тебя нет денег, нет прав, нет права голоса, зато есть домашнее задание и обязательная явка.

Но тело — молодое. Стоило встать, как адреналин вымел туман. Я вышел к доске, начертил фигуру, выдал всё, что успел впихнуть за завтраком.

Четвёрка. Ошарашенный взгляд училки. Прищуренные глаза Ленки.