Поднебесная - Алекс Хай

Китайский чертёжник решил прибавить обычный запас. Цяо остановил его прежде, чем я успел вмешаться.

— Здесь нельзя оставлять припуск, — сказал он. — Двойная черта означает окончательный размер после отделки.

Я медленно поднял голову.

— Откуда вы это знаете?

Цяо на мгновение замолчал. Очень коротко. Человек, который не ждал вопроса, промолчал бы дольше. Человек, который ждал, — не молчал бы вовсе.

— Я видел многие европейские чертежи, — ответил он.

— На европейских чертежах так не обозначают.

— Возможно, мне что-то подобное попалось в старых каталогах, — перевёл Сюй. — Или у одного из приезжих мастеров. За столько лет через Пекин прошло немало иностранцев…

Он улыбнулся. Всё было разумно. В Китае действительно работали европейцы, покупали механизмы, привозили альбомы, продавали секреты и иногда собственную совесть. Только двойная черта не была общепринятым европейским символом. Ею пользовались наши мастера в Петербурге, чтобы мастерская не полировала посадочное место дважды.

Отец встретился со мной взглядом. Он тоже услышал.

— Полезное знание, — сказал он.

— Я рад принести пользу дому Фаберже, — ответил Цяо.

Лян стоял у окна. Мастера один за другим подходили подписывать регламент, спрашивали у Цяо, где поставить имя, и почти не смотрели на старшего мастера. Лян не вмешивался. Лицо у него оставалось неподвижным, но в пальцах он медленно вращал карандаш.

Первая направляющая была изготовлена в тот же вечер. Бао повторил задачу, чертёжник проверил размер микрометром, господин У приложил шаблон, я принял деталь, а отец поставил подпись. Она подошла к обеим пробным кареткам.

Кажется, мы начинали находить общий язык.

* * *

Следующие несколько дней мы почти не выходили из мастерской.

Регламент работал. Не идеально — идеальный порядок бывает только там, где никто ничего не делает, — но достаточно хорошо. Господин У перестал морщиться при виде микрометра. Бао начал требовать у чертёжников красные размеры ещё до того, как я успевал их отметить, а, госпожа Чэнь, правда, заставила нас переписать весь раздел об эмали.

К вечеру четвёртого дня отец начал растирать поясницу от неподвижного сидения.

— Нам нужен выходной, — сказал я.

— Тебе?

— И тебе. Я-то ещё молод, здоровья хватит. А вот у тебя спина убитая.

— Какой у меня заботливый сын…

Отец посмотрел на незаконченный макет Печати, на связку чертежей и всё-таки согласился.

— Хорошо бы выйти в город, — неожиданно сказал он. — Наша золотая клетка прекрасна, но я хотел бы увидеть и другую Поднебесную.

Оставалось выяснить, имели ли мы право выйти из Запретного города. Формально нас называли почётными гостями, но на практике почётный гость Запретного Города мало чем отличался от хорошо содержавшегося пленника.

Я задал вопрос Чжао Синю за вечерним чаем. Секретарь застыл с чашкой в руке.

— Господам Фаберже чего-либо недостаёт в отведённых апартаментах?

— Города.

— Прошу прощения?

— Мы приехали в Пекин и видели его из экипажа, из окон и с высоты дворцовой стены. Это всё равно что изучать часы по футляру.

Сюй спрятал улыбку за чашкой.

— Александр Васильевич хотел бы прогуляться, — объяснил он. — Посмотреть на жизнь города. Возможно, посетить рынок.

Чжао Синь поставил чашку.

— Разумеется, господа Фаберже свободны покидать Запретный город.

Пауза была слишком аккуратной.

— Но? — спросил я.

— Но двор обязан позаботиться об их безопасности.

Глава 11

К моему удивлению, разрешение на выход в город нам оформили быстро. Уже следующим утром у ворот нас ждали Сюй, секретарь Чжао Синь и двое мужчин в простых тёмных халатах.

Эта парочка рослых ребят изображала помощников секретаря, но получалось у них это неубедительно. Оба шли в ногу, не смотрели на вывески и оценивали каждого прохожего.

— Раз господа Фаберже пожелали увидеть рынок, мы его покажем, — сказал секретарь.

Едва мы ступили за последние ворота Запретного города, Пекин обрушился на нас какофонией звуков.

После упорядоченных дворов, дорожек и лужаек Пекин казался огромной мастерской в разгар срочного заказа. Скрипели телеги, ревели моторы, звенели колокольчики велосипедистов. Торговцы выкрикивали цены, а зазывалы — названия фирменных блюд своих забегаловок. Между прохожими протискивались носильщики с корзинами, мальчишки-лоточники, степенные старушки и уличные собаки — тоже вальяжные.

Отец шумно втянул воздух, в котором смешались странные ароматы специй, трав, чая и бензина.

— Вот теперь похоже, что мы действительно приехали в Китай.

— Дворец тебя не убедил?

— Дворец демонстрирует то, каким государство хочет выглядеть. Рынок показывает то, какое оно есть на самом деле.

Мы прошли вдоль ремесленных дворов, миновали ряд харчевен и оказались перед широкими воротами. За ними теснились навесы, лавки и толпа такой плотности, что наши охранники впервые перестали притворяться и начали активно работать локтями.

На рынке продавалось всё.

Слева кричали утки, справа на прилавках лежали сушёные змеи. Дальше висели связки красных фонарей, горы ткани, медные тазы, фарфор, корзины, резные таблички, бумага, гребни, специи и порошки самого подозрительного вида.

— Куда сначала? — спросил Сюй.

Отец молча указал туда, где на солнце блеснула синяя эмаль. У него на это чутьё работало быстрее, чем у собак — на еду.

Среди всей давки, шума и живности мы безошибочно нашли людей, которые делали вещи руками. Дом Фаберже находит своих в любой стране.

Первый час пролетел незаметно.

У мастера перегородчатой эмали стояли чаши, коробочки и небольшие фигурки зверей. Работа была не дворцовая: проволока местами лежала неровно, где-то шов был толще положенного, цвет иногда убегал в соседнюю ячейку. Госпожа Чэнь за такое отправила бы подмастерье мыть печи до следующего года.

Зато мастер позволял себе то, чего Чэнь не простила бы даже гению: сочетания без оглядки на приличия. Ярко-синий рядом с тёплым жёлтым, чёрный фон под розовыми цветами, зелёные облака вокруг красного дракона… Дворцовая школа сочла бы это неправильным, но здесь мастер явно самовыражался.

— Смело, — сказал отец.

— И дёшево, — добавил Сюй.

— Одно другому не мешает.

Я купил небольшие серьги в форме цветка сливы. Синие лепестки были обведены тонкой медной нитью, в середине — крошечная белая точка. Работа простая, без претензий, но выполненная человеком, который точно знал, когда нужно остановиться и не добавлять лишнего.

— Для Аллы? — спросил отец.

Я покачал головой.

— Для Лены. Она любит такие незамысловатые вещи.

Для Лидии Павловны отец выбрал