Поднебесная - Алекс Хай

— Первую заварку никогда не пьют, — пояснил Сюй, заметив, как внимательно Василий наблюдал за церемонией. — Первая заварка лишь пробуждает напиток.

Второй настой продержался считаные секунды. Хозяин перелил его в общую чашу, а уже оттуда разлил по маленьким высоким стаканчикам. Их накрыли обычными чашками, перевернули и подняли.

— Сначала почувствуйте аромат, — сказал Сюй.

Я поднёс пустой высокий стаканчик к носу. Тёплый запах оказался сильнее самого чая: печёные орехи, мёд, влажный камень после дождя. Опиши мне кто такой аромат чая заранее, я бы решил, что человек слишком увлекается поэтичными сравнениями. Но лишь лично попробовав редкий вкусный чай, можно в полной мере понять, о чём речь.

Вкус напитка оказался плотным, слегка горьким. Но горечь быстро ушла, оставив после себя сладость — почти незаметный переход, как в хорошо продуманной огранке, где грань незаметно ведёт свет к следующей грани.

— Очень вкусно, — признал отец.

Хозяин услышал интонацию и просиял.

Третий настой оказался мягче. Четвёртый — светлее и свежее. Один и тот же лист менялся от заварки к заварке, словно рассказывал одну и ту же историю каждый раз чуть иначе.

Я тоже всё это время следил за руками хозяина. Ни одного лишнего движения. Прогреть, промыть, выдержать нужное время, перелить, чтобы настой не продолжал набираться крепости в чайнике. Церемония выглядела сложной только до тех пор, пока не поймёшь смысл каждой операции — ровно как со сложным контуром, который пугает подмастерье и кажется очевидным мастеру.

— Это как мастерская, — сказал я.

— Только чайная, — поправил Чжао Синь.

— Нет. Материал один и тот же, а результат зависит от температуры, времени и последовательности. Передержал — испортил. Недогрел — не раскрыл. Налил каждому прямо из чайника — и первый получит воду, а последний — горечь.

Мы достали складной бумажный сад и разложили на столе. Хозяин чайной неодобрительно покосился на инородный предмет среди своей посуды, но промолчал. Гости с казёнными печатями и поясами императорских мастеров имеют право на маленькие странности.

— Если четыре сектора сделать разной высоты, — сказал я, — они будут раскрываться один за другим. Сначала весна, затем лето, осень и зима.

— Не один за другим, — возразил Сюй. — В местном представлении они не сменяют друг друга, как комнаты анфилады. В каждом времени уже содержится след следующего.

— Значит, в зимнем секторе должен быть бутон.

— А в весеннем — опавший старый лист, — добавил отец.

Мы обсудили феникса. Отец предлагал вести крылья отдельным кулачком — надёжнее, да и проще в ремонте. Я хотел связать их с раскрытием последнего сектора, чтобы птица достигала полного размаха только тогда, когда сад показывал все времена года одновременно.

Сюй заметил, что императрица должна видеть не победу одного сезона над другим, а их непрерывность — иначе подарок прочтут как пожелание, чтобы зима поскорее закончилась, а традиция требовала почтения ко всем временам года.

Рабочая идея рождалась над дешёвой бумажной игрушкой и чашкой чая, а не над листом ватмана в мастерской. Вернувшись домой, мы могли превратить её в золото, эмаль и камни. Но первый толчок дал безымянный рыночный старик, который наверняка не подозревал, что его сад войдёт в императорский ларец.

Так ремесло и работало. Мысль могла застать тебя врасплох в любой момент, даже порой в самый неудобный.

Пятый настой стал уже почти прозрачным. Хозяин убрал чайник и подал на десерт засахаренные сливы — тоже божественные. За окном начало темнеть, и нам было пора возвращаться в Запретный Город.

Мы поблагодарили мастера и собрали покупки. Чжао Синь придирчиво пересчитал свёртки, чтобы убедиться, что мы ничего не забыли. Сюй расплачивался с хозяином внизу.

В комнату вошёл молодой служка и принялся убирать посуду.

Я заметил его только потому, что он взял чашку левой рукой. Мне, привыкшего к тому, что всегда прислуживают правой, это движение показалось неестественным — как если бы мастер-правша вдруг стал держать резец левой рукой безо всякой причины.

Служка наклонился за чайником, задел моё запястье рукавом и тихо извинился.

Под моей ладонью осталась узкая полоска бумаги.

Я не изменил позы. Лишь прикрыл бумагу пальцами, сдвинул к краю стола и спрятал в рукав. Служка с подносом уже вышел. Охранники проводили его взглядом и, казалось, ничего не заметили.

— Саша? — позвал отец. — Идёшь?

— Иду.

Мы спустились по лестнице. У дверей чайной я задержался, сделав вид, что завязываю шнурки на ботинке, и быстро развернул записку.

Она была написана по-русски:

«Александр Васильевич, нам необходимо встретиться. Магазин иностранной литературы, завтра в три. Никольский».

Глава 12

Вернувшись в наши апартаменты, я убрал записку в дорожный несессер под запасные пружины. Оставалось объяснить, зачем мне понадобилась очередная прогулка за пределами запретного города.

Я выбрал предлог, который не требовал от меня лжи.

Для создания механизма Печати мне требовались тонкие надфили, стальная проволока определённой упругости и набор измерительных игл. Китайские инструменты были отличными, но отличались формой и рядом едва понятных, но важных для мастера нюансов. В моей руке они лежали хуже, и переучиваться посреди срочного заказа я не собирался.

Утром я сообщил Чжао Синю, что желаю посетить торговый комплекс с иностранными товарами.

— Ваш отец не поедет? — уточнил секретарь.

— Он занят расчётами.

— А господин Сюй?

— Переводчик мне понадобится.

Чжао Синь задумался всего на пару секунд.

— Экипаж будет готов после полудня.

* * *

В экипаже рядом со мной сидел Сюй. Напротив — один из охранников, на этот раз одетый приказчиком. Ещё двое ехали следом. Вчера они изображали помощников, сегодня — торговых людей. Если командировка затянется, к отъезду мы сможем поставить силами дворцовой стражи настоящий любительский спектакль.

— Кстати, вы знаете, где находится магазин иностранной литературы? — спросил я у Сюя по-русски.

Он повернул голову.

— Соскучились по русской классике?

— Мне нужны переводы трудов местных философов. Я хочу в полной мере погрузиться в культуру.

Сюй хмыкнул.

Сначала мы остановились у лавки европейских инструментов. Хозяином оказался швейцарец с красным лицом и манерой произносить цены так, будто каждую вещь доставляли через Гималаи на его собственной спине. Я выбрал два набора надфилей, проверил насечку, согнул несколько образцов проволоки и забраковал измерительные иглы.

— Лучшие в Пекине, — обиделся хозяин.

— Тогда худшие я и видеть не хочу.

Он предложил другой футляр, на этот раз