Поднебесная - Алекс Хай

ней появилась красная. Жёлтая двигалась правильно. На металлическом этапе свет скользнул по внутренней поверхности корпуса и отразился в гранях хрустального основания. Затем пришла синяя Вода.

Красиво. Вот только металлический отблеск исчез слишком быстро.

— Ещё раз, — сказал отец.

Мы повторили — с тем же результатом.

— Уменьшить скорость общей передачи нельзя, — заметил я. — Тогда Вода будет ползти до следующей династии.

— Можно сделать отдельный кулачок.

Я покачал головой.

— Добавит толщину.

— Значит, уберём толщину в другом месте.

На втором столе что-то щёлкнуло. Деревянный феникс сложил одно крыло и ударил господина У по пальцу.

Мы развели секции. В закрытом виде они помещались в ларец. При раскрытии весенний сад поднимался правильно, летний застревал, осенний пытался занять место феникса, а зимний вообще не считал себя участником проекта.

— Нужно поднять птицу, — сказал Бао.

— Тогда ларец станет выше.

— Мы ещё можем уменьшить птицу.

На третьем столе два орбитальных кольца столкнулись с таким звоном, что мы с Василием вздрогнули.

Неожиданно отец хлопнул ладонью по столу, и в мастерской резко стало очень тихо.

— Господа, хватит суеты, — сказал он. Мы не должны закончить все эти артефакты за неделю. Мы должны продемонстрировать государю три решения. Печать должна показать ритм перемен стихий. Сад — изящное раскрытие. Звезда — принцип работы орбит. Всё остальное государь увидит на чертежах.

Я посмотрел на три стола.

Он был прав. Мы снова пытались за шесть дней изготовить не модели, а готовые реликвии. Страх критики толкал нас к привычному способу защиты: сделать больше, прочнее и сложнее, чем требовалось.

— Ты прав, — согласился я. — Сегодня доводим один полный цикл Печати, один раскрывающийся сектор Сада и три орбиты Звезды. Остальное — после проверки.

Мастера разошлись по местам.

Госпожа Чэнь осталась возле Сада. Она подняла эскиз белого ларца, провела ногтем по линии корпуса и произнесла короткую фразу.

Сюй перевёл:

— Она говорит, что это невозможно покрыть эмалью.

— Почему?

Госпожа Чэнь ответила сама, медленно, подбирая русские слова, которые, видимо, успела выучить:

— Треснет. Всё.

— Не всё, — сказал я. — Только наружные панели.

Госпожа Чэнь посмотрела на меня почти что с сочувствием.

Она сняла с доски мой эскиз и положила на стол. Корпус Сада должен был напоминать пасхальные яйца Фаберже: белая эмаль, тонкий золотой рисунок, скрытый замок. Внутри раскрывался сад четырёх времён года, над ним поднимал крылья феникс.

Проблема заключалась в том, что внутри требовалось оставить место для механизма. Любая лишняя толщина отнимала ход у секций. Любой нагрев корпуса грозил изменить геометрию посадочных мест.

Я показал образец русской скани.

— Золотая проволока. Каркас лёгкий, прочный, почти не занимает объёма. Эмалевые элементы можно закрепить отдельно после сборки.

Госпожа Чэнь принесла собственный образец: тонкую медную пластину, покрытую белой эмалью. По поверхности шли золотистые перегородки, образуя облака и лепестки. Работа была точной, но не мёртвой. В каждом участке белый цвет немного отличался: где-то холодный, где-то молочный, у края почти голубой.

— Перегородки держат цвет, — объяснил Сюй. — Для госпожи Чэнь эмаль не наносится на рисунок. Эмаль и есть рисунок.

— Но медь держит перегородки и много весит, — заметил я.

Я положил пластину на весы. Затем положил рядом филигранный образец такой же площади. Разница оказалась почти тройной.

Госпожа Чэнь постучала пальцем по русской сетке. Потом взяла щипцами и без предупреждения поднесла к пламени спиртовки.

Золотая решётка нагрелась. Тонкие завитки возле места будущего шарнира поплыли. Совсем немного, но для механизма этого было достаточно. После остывания ось уже не входила в отверстие.

Госпожа Чэнь положила испорченный образец передо мной.

Я взял её эмалевую пластину, установил на пробную секцию и нажал на рычаг. Секция поднялась до половины. Потом тяжесть наружной панели перетянула тягу, и механизм остановился.

Теперь мы оба потерпели поражение.

— Ваша эмаль слишком тяжёлая, — сказал я. — Но и наша филигрань слишком слабая.

— Значит, обе техники одинаково не подходят.

Цяо поспешил что-то добавить, но госпожа Чэнь подняла руку. Она смотрела не на меня, а на детали.

Я тоже смотрел, понимая, о чём она сейчас думала.

Наружному ларцу не требовалась лёгкость. Он не двигался вместе с садом. Внутренним секциям не требовалось сплошное эмалевое покрытие. Мы пытались заставить одну технику решить две разные задачи, потому что каждая сторона защищала собственную школу.

— Предлагаю применить обе техники, но в разных местах, — сказал я, глядя на эмальера. — Корпус — ваш. Белая перегородчатая эмаль, полная поверхность.

Госпожа Чэнь прищурилась, слушая перевод.

— А сад внутри ларца будет выполнен в технике филигрань, — продолжал я. — Там только маленькие эмалевые листья и цветы. Каждый элемент обжигается отдельно и крепится после. К тому же это символично — две цивилизации, две традиционные техники встретятся в одном артефакте.

Чэнь выслушала моё предложение, взяла карандаш и нарисовала между корпусом и внутренней рамой узкую полосу.

— Компенсационный пояс, — понял я. — Корпус после обжига садится отдельно. Механизм ставим потом.

Мы изготовили пробник до обеда. Бао вырезал медную панель, я согнул секцию из скани, госпожа Чэнь поставила три крошечные перегородки и заполнила их зелёной эмалью. Наружную пластину отправили в печь. Внутреннюю часть нагревали только в отдельных точках, вдали от шарнира.

Работала Чэнь быстро, но не торопилась. Сначала прокатала золотую проволоку до одинаковой толщины, затем выгнула каждый контур пинцетом и закрепила на меди временным составом. Порошок эмали она набирала крошечной лопаткой, промывала и укладывала между перегородками влажным кончиком кисти. Один зелёный лист потребовал больше операций, чем иной фабричный браслет.

Я попытался помочь и получил по пальцам бамбуковой палочкой.

— Почему?

— Тень, — перевёл Сюй. — Вы закрыли свет.

Я отошёл. Нечего лезть в чужой монастырь со своим уставом. Меньше всего я хотел мешать мастерице.

Наконец, госпожа Чэнь вынула пробную заготовку из печи. Белая поверхность блестела ровно, но цепляла взгляд едва различимыми оттенками цвета в каждой ячейке. После охлаждения мы закрепили её на пробном корпусе, поставили компенсационный пояс и присоединили ажурный сектор.

Я нажал на рычаг.

Сад раскрылся. Филигранная ветвь прошла в двух миллиметрах от эмали. Ни одна деталь не задела другую.

Госпожа Чэнь проверила поверхность лупой.

— Ха-ра-шо, — сказала она по-русски, явно желая доставить мне удовольствие.

— Неплохо, — согласился я.

Она посмотрела вопросительно.

— Это высшая похвала в семье Фаберже.

Сюй перевёл, и госпожа