Король старьевщиков - Кассандра Клэр

– Быть Богиней, – ответил он. – Я размышлял об этом в харчевне. Мы вызвали тебя среди ночи, чтобы ты осмотрела мою рану, но… ты же теперь не просто врач, ты не та, что раньше, верно?

– Почему же, – произнесла она. – Я та же, что и раньше. Только я… я еще и нечто большее.

Она попыталась объяснить, в чем дело, Келу и людям из Черного особняка на следующий день после религиозного праздника в Солте. Она была откровенна с ними: поскольку она уже отчаялась исцелить свою подругу, ей нужны были книги, хранившиеся в шуламате, и поэтому она заявила, что является Богиней, о возвращении которой говорили пророчества ашкаров. Она сказала друзьям, что это временно, и что они не должны принимать это во внимание, общаясь с ней, поскольку ее новый титул имел значение только для ашкаров, а они не были ашкарами.

Никто и бровью не повел, услышав ее рассказ, – если не считать Андрейена, который засыпал ее вопросами, в основном касавшимися запрещенных книг.

Но сегодня Кела почему-то охватило любопытство.

– Майеш тебе что-нибудь говорил обо мне? – спросила она.

Они шли на запад по проспекту Рута Магна, и вдалеке виднелась гавань – точнее, граница между освещенным городом и темным морем. Горизонта видно не было, небо и море сливались воедино. В детстве Лин иногда хотелось прыгнуть со стен Солта в эту синеву, навстречу безграничным просторам, которые обещали неведомую прежде свободу. И еще она думала: а может быть, Богиня находится где-то там, за границей этого мира, по другую сторону голубого небосвода? В своей собственной бескрайней вселенной, где царит мрак, навеки отрезанная от того мира, который знала Лин…

– Я спрашивал его об этом, – признался Кел. – Он ясно дал мне понять, что не желает обсуждать подобные вещи со мной. – Он смотрел на Лин в замешательстве. – Я сделал что-то не так?

Лин показалась интересной эта черта характера Кела – то, что его легко смутить. Она не могла вообразить, чтобы принц говорил робко и выглядел неуверенным в себе. Двое юношей, выросших рядом, проживших много лет в одном дворце, – они были так похожи друг на друга, и все же были совершенно разными.

Что будет, если она начнет расспрашивать о Коноре? Доволен ли принц помолвкой, будущим союзом с Кутани? Знаком ли он с принцессой? Обменивались ли они письмами, портретами? Ей стало неприятно, когда она представила себе, как Конор восхищается портретом принцессы, известной своей красотой. Наверное, он не может дождаться ее приезда. Наверное, он считает часы, минуты.

Она заставила себя отвлечься от этих мыслей, но не могла забыть о принце. Кел сказал, что принц Конор изменился; она снова и снова вспоминала эти слова. В чем он изменился?

Но Кел не желал обсуждать принца и его жизнь. Это казалось ему предательством; он и без того мучился, скрывая свою деятельность от Конора. От принца Конора, напомнила она себе. Кел может называть его по имени, но она, Лин, не имеет на это права.

Принц был не единственной темой, которой Кел Сарен старался избегать. От Лин не ускользнуло, что при упоминании имени Антонетты Аллейн его всегдашняя невозмутимость и любезность уступали место с трудом скрываемому напряжению. Когда зашла речь о том, что Аллейны, возможно, участвовали в подготовке нападения на Сияющую галерею, у Кела сделалось каменное лицо, что для него было равносильно апоплексическому удару. Интересно, что бы он ответил, если бы она сказала, что часто видит Антонетту, что они даже иногда обсуждают его, и что Антонетта, подобно Келу, смущается, услышав его имя?

Но какой в этом смысл? Ловец Мечей не может жениться, а Антонетту уже обещали другому.

«Мы с Келом в этом смысле похожи», – подумала Лин. Да, они оба жили за стенами, реальными и воображаемыми, они вынуждены подчиняться воле других людей и соответствовать чужим ожиданиям. А что касается лиц, которые они видели во сне… оба предпочитали молчать об этом.

– Нет, – ответила она. – Нет, ты ничего плохого не сделал, хотя я сразу могла бы тебе сказать, что к Майешу обращаться с расспросами бесполезно.

Кел убрал со лба темные вьющиеся волосы; на левом виске у него остались неглубокие царапины, вероятно, от осколков, а его дорогая одежда была порвана в нескольких местах.

– Что ж, советник не впервые выгнал меня из кабинета за то, что я задавал неудобные вопросы.

Лин рассмеялась. У Кела это хорошо получалось, смешить ее.

– Все это дело… Знаешь, мне нелегко говорить об этом, – произнесла она, когда они проходили мимо свечной лавки. Хозяин оставил в витрине на ночь горящие свечи в качестве рекламы: толстые белые свечи, разноцветные витые свечи. За стеклом мерцали огоньки. – Не потому, что это запрещено, и не потому, что я стыжусь этого, но…

– Потому что, хотя ты притворяешься той, кем не являешься на самом деле, ты все равно чувствуешь ответственность.

Лин кивнула.

– Идя по улицам Солта, я чувствую, как другие смотрят на меня и видят на моем месте кого-то другого.

– Да… Ты – за стенами Солта, я – за стенами Маривента… Кстати, мы пришли. Жаль. Мне хотелось бы еще поговорить с тобой.

И действительно, стены Солта выросли перед ними, как будто по волшебству. Ворота были достаточно далеко, и Лин не видела, кто охраняет их, но в кронштейнах, как всегда, горели факелы. В свете факелов глаза Кела были темно-серыми. Как-то раз он говорил, что в детстве его глаза были другого цвета, но с помощью магии их изменили, чтобы он больше походил на Конора. Лин невольно подумала: какие же глаза у него были раньше?

Он сказал:

– Мне всегда было интересно, что же написано над воротами Солта. Уверен, я уже где-то видел эти слова. Но не могу вспомнить где.

– Наверное, на медальоне моего деда, – ответила Лин. – На том, который символизирует должность советника. Это надпись на нашем древнем языке.

– А я думал, что все ашкары говорят на одном языке.

– Верно, но акцент и диалекты могут различаться.

Лин вспомнила родителей, вспомнила странный, непонятный ей язык раданитов, в котором попадались слова из языков Шэньчжоу, Малгаси и Хинда. Она так и не выучила этот язык, не изучила письменность раданитов, состоявшую из знаков и символов, знакомых только странствующим торговцам. Из них двоих лишь Джозит интересовался всем этим.

– Но существует разница между языком, которым мы пользуемся в повседневной жизни, и языком песен и молитв. «Санхедрин» и «шекина» – это слова древнего языка. Над воротами написана наша Главная молитва.