Поздние люди - Тан Фэй

До появления «Наслаждения» секс никогда не понимался и не практиковался на столь глубоком уровне.

4

– Почему мы сейчас поссоримся? – спросила Синьминь.

– Но ты же сама сказала, что не хочешь, – ответил Лу Шо.

– То есть если я не согласна с твоим требованием, это ссора?

– Моим требованием? Разве это не должно быть нашим общим желанием?

– Ты хочешь ребенка, а я – нет. Похоже на общее?

Столько лет прошло, а Синьминь продолжала удивляться ходу мыслей мужа. Несколько лет назад она бы, наверное, рассмеялась в голос.

– Разве ты не говорила раньше, что дело не в нежелании, а в том, что ты еще не определилась? – Тон Лу Шо немного смягчился.

– А теперь я определилась, – заявила Синьминь, не желая продолжать этот бесконечный спор.

Так бывает: если люди слишком сильно отдаляются друг от друга, им становится гораздо труднее находить общий язык. Лу Шо всегда отличался непонятливостью, а сейчас у Синьминь уже не было прежних сил, чтобы доходчиво объяснить свою позицию. Самое неприятное заключалось даже не в том, что им приходилось напрягаться, чтобы понять друг друга, а в том, что они были вынуждены доказывать, что не выходят из себя. Если то, что говорила Синьминь, не нравилось Лу Шо, он просил ее успокоиться и прекратить ругаться. Она старалась говорить тихо, замедляла темп речи, но этого было недостаточно, чтобы доказать свою сдержанность. Синьминь даже спрашивала супруга, не завести ли ей карманный детектор с тестами на психоэмоциональное состояние и пульсометром, чтобы тот перестал сомневаться. На что Лу Шо отвечал, что для получения этих сведений достаточно спросить Первого.

– То есть ты хочешь, чтобы я спрашивала у домашнего ИИ, злюсь ли я сейчас?

– Ну вот видишь, злишься.

В этот момент Синьминь окончательно теряла контроль над эмоциями и резко переходила на крик. Громкие звенящие звуки рождались где-то районе пупка[17], реплики срывались одна за другой, как из пулемета, но потом она резко выдыхалась и начинала хрипеть. Синьминь оставалась побежденной и пристыженной, представляя себя сумасшедшей женщиной, размахивающей ржавой садовой лопатой. Впоследствии она научилась сдерживаться и перестала переходить на повышенные тона во время спора. Самые важные слова словно застревали в горле, так и оставаясь невысказанными. В конце концов, когда-нибудь они выцветут, сотрутся и потеряют смысл даже для нее самой. Вот тогда Синьминь по-настоящему успокоится. Ей не было больно. Иногда она вспоминала прошлое. Возможно, она и плакала тогда. Но сейчас помнила только скомканный бумажный клочок в ладони, забыв о том, что это вообще было и как попало в ее руки. Осталась только память о движении: сложить – развернуть, снова сложить – и снова развернуть до тех пор, пока бумага не разлезлась в труху.

– Не волнуйся, у нас ведь еще есть время? – сказал Лу Шо.

Он был почти милым, когда использовал эту избитую фразу и добавлял осторожное «ведь», превращая утверждение в вопрос. Всю жизнь это «ведь»…

У них ведь еще было время?

Нет. У них не было времени. По крайней мере, у нее. Синьминь уже стукнуло тридцать шесть, еще немного – и она выйдет из возраста, наиболее благоприятного для зачатия. Лу Шо как-то сказал, что не может позволить, чтобы у его ребенка была возрастная мать. Рожать после оптимального детородного возраста рискованно, качество ребенка, как он выразился, не гарантировано, а главное – большинство субсидий в таком случае уже не полагается. Он так и сказал. Синьминь несколько раз прокрутила в голове, прежде чем поняла смысл его слов. Хоть они и были вполне разумны, она… не могла не удивиться.

Когда-то, в самом начале отношений, Лу Шо ее и подкупил своей неожиданностью. Она не помнила почему, но тогда это казалось чем-то хорошим. Как запах кипариса ранним утром: еле уловимый, не знаешь, откуда он доносится, но знаешь, что это – про свет, про нежность, про то, что позже вспомнишь и улыбнешься.

– Ты не думал, что, возможно, я не передумаю? – Синьминь невесело усмехнулась из-за мягкости формулировки. Ей никак не удавалось сказать эти пять слов прямо: «Я не хочу от него детей».

– Тебе, наверное, надо подумать еще? Ты работаешь не больше двух часов в день, а домашние дела… – тут он пожал плечами, – домашними делами занимается Первый.

– То есть ты предлагаешь родить просто для того, чтобы мне было чем заняться?

– У тебя ведь нет проблем с ни деньгами, ни с бытом. Зачем бы мне вообще жениться, если не ради ребенка? Подумай.

– Если бы он не женился, то как бы изменял своей жене? Для измены брак является необходимым условием.

– Чепуха! – воскликнула мать и шлепнула Синьминь по руке. – Разве можно говорить такое?

– А разве можно обращаться со мной как с детородной машиной?

– Некоторые вещи супруги никогда не должны говорить друг другу. Никогда.

– Ну, а если сказать, что будет? Сразу разведемся? – засмеялась Синьминь. Лу Шо не пойдет на этот шаг. Цена развода слишком высока. Квартиру семье предоставляло государство. По закону, в случае развода бывшие супруги должны освободить жилплощадь. А арендовать жилье в черте города – ужасно дорого для одиночки.

– Именно потому, что вы никогда не разведетесь, нельзя бросаться такими словами.

Когда вы связаны, нельзя причинять другому боль. В противном случае два привязанных друг к другу человека превращаются в бомбу замедленного действия, которая рано или поздно взорвется.

Синьминь сжала бумагу в комок и подбросила в воздух. Описав изящную дугу, тот упал на пол, и к нему поспешил робот-уборщик.

– Вот ты, мама, связала всю свою жизнь с другим человеком. Ты счастлива?

Мать ничего не ответила.

Конечно, мама оставалась с отцом вовсе не из-за квартиры. Раньше многое было по-другому, разведенные женщины не были лишены возможности выжить. Но мама отказывалась говорить на эту тему. Всякий раз, когда Синьминь спрашивала, та злилась и уходила от ответа. С возрастом мама становилась спокойнее, осторожнее, тише, все чаще замыкалась в себе.

А раньше она была совсем другой, водила Синьминь по уличным забегаловкам, украдкой подбирала из травы отраву, оставленную для бродячих кошек и собак, втайне от мужа ела печенье и читала бумажные книги, запускала воздушных змеев на речной отмели, пила нектар полевых цветов, раскрашивала фигурки из бумаги, выращивала острый перец в старых ботинках. А самое дикое – она сама рассказывала: как-то ночью привязала Синьминь, тогда еще младенца, за спину и пошла кататься на роликах. Сколько раз Синьминь переживала за нее и даже, грешным делом, мечтала поменять ее на другую. Ее чувства к матери были очень сильными и сложными одновременно. С одной стороны, та раздражала невозможным поведением, но с другой – она чувствовала гордость за то,