Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Масато последовал его примеру, поставив свои пакеты у ног. Он сел на другом конце скамьи, оставив между ними пространство. Скамейка была тёплой от солнца, дерево отдавало накопленным за день жаром. Он откинулся на спинку, закрыл глаза на мгновение, впервые за долгое время позволив себе просто ничего не анализировать, не сканировать, не оценивать угрозы. Он слушал. Шуршание листьев на ветру. Отдалённый гул города, приглушённый расстоянием и листвой. Пение какой-то птицы в кроне вишни. Простой, мирный звуковой фон.

Тишина между ними не была неловкой. Она была зрелой, заполненной усталостью от проделанного пути и странным умиротворением после абсурдного шопинга. Хачиген первым нарушил молчание. Он не повернул головы, продолжая смотреть прямо перед собой на пустую дорожку сквера, но его голос, обычно сухой и бесстрастный, прозвучал немного тише, почти задумчиво.

— Скажи Масато-кун, — начал он, тщательно подбирая слова, как подбирал когда-то компоненты для сложных устройств. — После периода адаптации… как ты оцениваешь текущее состояние? Как твоё… внутреннее равновесие?

Вопрос был задан с типичной для Хачигена осторожностью и точностью. Он не спрашивал прямо о маске, о Пустом внутри, о кошмарах или страхах. Он спрашивал о «состоянии» и «равновесии», как учёный, интересующийся стабильностью системы.

Масато открыл глаза. Он смотрел не на Хачигена, а туда же — на пустую дорожку, где солнечный свет пробивался сквозь листву, отбрасывая на асфальт дрожащие кружева теней. Он обдумывал ответ, не спеша.

— Стабильнее, — произнёс он наконец, и его голос был таким же тихим, как шёпот листьев. — Волны… реже. И меньше амплитуда. Есть моменты, когда внутри даже тихо. По-настоящему тихо. Это… новое ощущение.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, чтобы описать следующее.

— Школа… это странный опыт. Он не имеет смысла с точки зрения нашей реальности. Но, возможно, в этом и есть его смысл. Он напоминает, что существует другой ритм. Другая жизнь. Со своими проблемами, которые кажутся огромными тем, кто в них живёт, но на деле… — он слегка пожал плечами, — это просто домашние задания, споры о проектах, неловкие взгляды. Это как… лёгкий фон. После грохота битвы или тишины пустоты.

Хачиген медленно кивнул, как будто полученные данные подтверждали его гипотезу.

— Наблюдение интересное. Контакт с рутинной, мирной человеческой жизнью может выполнять роль стабилизирующего фактора. Создавать точку отсчёта, отличную от экстремальных состояний, к которым мы привыкли. — Он на секунду замолчал, затем продолжил, и его следующий вопрос был ещё более точным. — А тренировки? Контроль над… вторым состоянием?

Масато не удивился, что Хачиген в курсе. В логове мало что ускользало от его внимательного, аналитического взгляда.

— Прогресс есть. Маска появляется не по принуждению страха или ярости. Её можно… вызвать. Как инструмент. Ненадолго. На несколько минут. Потом она начинает давить. Но это уже контроль. А не наоборот.

— Измеряемое улучшение, — констатировал Хачиген. — Путь к абсолютному контролю долог, но вектор положительный.

Он снова замолчал. По дорожке пробежала молодая мама с коляской, бросив на двух молчаливых мужчин на скамейке беглый, ничего не значащий взгляд. Пропела птица. Где-то далеко просигналила машина.

— Хирако-сан, — неожиданно начал Хачиген, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучали отзвуки чего-то, кроме чистой логики. Нечто вроде… уважительного понимания. — Он выбрал вас для этой миссии не только из-за вашей способности к скрытности. Не только из-за ваших уникальных сенсорных возможностей.

Масато повернул голову, чтобы посмотреть на него. Хачиген по-прежнему смотрел вперёд, его лицо было серьёзным и непроницаемым.

— Я наблюдал, — продолжил учёный. — Вы обладаете качеством, которое в нашей… хаотичной группе, является дефицитным ресурсом. Вы — стабилизатор. Вы не вносите дополнительный хаос. Вы его… поглощаете. Смягчаете. Как сегодня с Маширо. Или во время наших внутренних споров. Вы не доминируете, но ваше присутствие создаёт точку опоры. — Он на мгновение перевёл на Масато свой прямой, тяжёлый взгляд. — Эта способность важна не только для наблюдения за Куросаки Ичиго. Она важна для нас. Для группы. Мы — набор острых углов и взрывных реакций. Вам, возможно, не кажется, что вы что-то делаете, но ваше спокойствие, ваша… внутренняя тишина, о которой вы говорите, — это тоже форма лидерства. Тихая. Но ощутимая.

Это было нечто большее, чем просто констатация факта. Это было признание. Исходящее от самого замкнутого, самого рационального, самого не склонного к сантиментам члена их маленького братства. В словах Хачигена не было лести или преувеличения. Была только холодная, безошибочная оценка, как отчёт о результатах эксперимента.

Масато ничего не ответил. Слова застряли где-то в горле. Он снова отвернулся, глядя на дорожку. Но в его обычно непроницаемом, спокойном взгляде что-то изменилось. Лёд абсолютной отстранённости, скрывавший глубины, слегка растаял по краям. В серой глубине его глаз появилось нечто тёплое. Не яркое, не бурное. А тихое, как тот самый внутренний покой, о котором он говорил. Это было принятие. Не только его группой, но и его собственное — того места, которое он невольно занял среди этих потерянных, сильных, абсурдных душ.

Он не сказал «спасибо». С Хачигеном такие слова были бы излишни, почти бестактны. Он просто слегка кивнул, один раз, коротко. Жест, который говорил: «Я услышал. Я понял».

В этот момент на дорожку, задыхаясь и сияя, ворвалась Маширо. В каждой руке она сжимала по огромному, уже подтаивающему рожку мороженого — один шоколадный, один ванильный.

— Я всё продумала! — объявила она, запыхавшись. — Шоколад — для Хачи, чтобы подсластить его железную логику! Ваниль — для Масато, потому что он спокойный и ванильный! А себе я взяла клубничное! Идите сюда, пока не растаяло!

Она сунула рожки им в руки, не оставляя выбора. Хачиген посмотрел на неожиданный «стратегический запас» в своей руке с тем же выражением, с каким смотрел на гавайскую рубашку, но, кажется, смирился быстрее. Масато принял ванильное мороженое. Холодок от стаканчика проник сквозь тонкую кожу перчаток, которые он так и не снял.

Они сидели на старой скамейке в тихом сквере: огромный, невозмутимый учёный, осторожно облизывающий шоколадное мороженое; гиперактивная девушка, уплетающая своё клубничное с энтузиазмом, достойным более серьёзной добычи; и тихий мужчина в чёрном, медленно пробующий ваниль. Солнце грело, тени удлинялись, мороженое таяло. Никаких шрамов в пространстве, никаких зондов, никаких тревожных меток. Только простая, сладкая, мимолётная передышка, в которой даже признание Хачигена казалось частью этого странного, но обретающего форму мира, который