Беглый в Гаване 3 - Азк

— Как всегда. Признание — выборочное. Там признаём, тут — «не уполномочены».

— Но шум поднимется. Будут статьи, обсуждения, на трибунах ООН заговорят. А самое главное — этот иск узаконит моральное право никарагуанцев. Они смогут говорить: «Мы действуем в ответ на агрессию, признанную международным правом».

— То есть контрас теперь будут просто бандиты, а не «оппозиция, защищающаяся от коммунистического давления»?

— Именно. И если США начнут поставлять им новое вооружение, а мы это засечём — можем кидать им обратно: «Вы нарушаете то, что сами признали в суде».

Я встал, подошёл к окну. За пределами касы горели огни города. Кто-то вдалеке гудел на грузовике.

— То есть, — сказал я, — война продолжается. Но теперь с судебным приложением.

— Серьёзный шаг. Информационная операция. Очень умная.

Он обернулся ко мне:

— А ты не думаешь, что под этот шум они прикроют что-то куда более грязное?

Я кивнул:

— Думаю. И мы это увидим. Через трафик. Через людей. Через внезапные перемещения.

Я сел обратно, включил тихо радио. Там заиграла грустная кубинская песня о любви и разлуке.

— Запиши эту новость. Сохрани дословно. Пусть в сводке будет. А сам — проверь линии по Центральной Америке. Особенно — всё, что идёт мимо официальных каналов. Сигналы, пароли, смены маршрутов.

— Уже в работе.

— И… — он посмотрел на меня, — ты молодец, что сообразил… Я знаю, что ты понял, в чём суть.

Я кивнул. Уже хотел закрыть блокнот, когда на кухне зазвенела посуда. Послышался лёгкий шорох у входа, и в комнату вошла Инна. Как всегда — уверенная, но мягкая, с тем выражением лица, которое говорит: «Вы тут умничайте, а я позабочусь, чтобы в горле не пересохло».

В руках — поднос с двумя кружками, чайник с мате и блюдце с мёдом.

— Вот. Остынете — только хуже будет. А ты, Костя, чего такой потухший? Опять генерал загрузил?

— Да нет, Инна. Просто мир не становится лучше.

— Так он никогда не был хорошим и не будет лучше. Просто вы раньше его не слушали в таком количестве и таком качестве.

Она налила нам мате, поставила чашки, провела рукой по моему плечу, тепло. И ушла, оставив за собой аромат эвкалиптового крема.

Я отпил, обжёгся слегка, но приятно. Горечь под язык — как раз то, что нужно было под конец дня.

— Знаешь, Костя, — сказал Филипп Иванович, глядя в темноту за окном, — если бы я был не генералом, а каким-нибудь богом из мелких пантеонов, я бы…

— Что бы?

— Я бы им… — я поставил чашку и медленно, с удовольствием сказал, — зажал яйца в двери. Всем этим крючкотворам, вертким штабным крысам, поставщикам оружия, генералам с золотыми ручками, которые руками не воюют.

Я хмыкнул.

— Желательно — не одновременно, а по очереди. Чтоб почувствовали.

— Да. Чтобы успели осознать. Чтоб был момент, когда один из них смотрит в щель, и понимает: сейчас — хруст, и ты уже не элита.

— По справедливости.

— Нет. По-человечески.

Мы выпили ещё. Мате уже не обжигал, только грел.

Мы сидели в полумраке, мате остывал, радио стихло. За окном — ночной шелест пальм и далёкий лай собаки. Я смотрел на чашку, и не поднимая глаз, тихо сказал:

— Есть одна мысль.

Измайлов чуть повернул голову:

— Это ты сейчас тихо так… А у тебя обычно, когда мысль — то потом три дня не спим. Ну, выкладывай.

— Помните, тот спутник. Который я отвёл с орбиты над Сочи. Или Севастополем… Честно, не помню, надо будет сверить в журнале.

— Было. Ты тогда ещё сказал: «Пусть теперь Стамбул покрутится под объективом».

— Вот. А что, если пойти дальше? — Я отставил чашку, потёр шею, выдохнул: — Первое. Взять под негласный контроль всю их спутниковую группировку. Тихо, без показухи, главное что бы они не догадались об этом. Просто зафиксировать — кто за что отвечает, какие уязвимости в каналах управления, кто обслуживает, какие частоты резервные.

Измайлов прищурился:

— Но пока не трогать?

— Пока — нет. Просто полный контроль. До миллиметра. Чтобы в нужный момент сделать ход не в одном месте, а сразу по всему полю.

Он молча кивнул, а я продолжил:

— Второе. Через Рауля Мендосу — полковника, выйти сугубо неофициально, на руководство Кубы. Без протокола. Предложить им взять на себя представление интересов Никарагуа в этом суде. Юридически это можно обыграть как «согласованное дипломатическое сопровождение», но политически — это будет как плевок в сторону Штатов.

— Куба и Гаага, — сказал генерал. — Красиво. И никому в ООН не придёт в голову, что за этим стоит Москва.

— А ее на самом деле не будет.

— То есть…

— Именно… А у кубинцев хватит риторики, чтобы закрутить. Особенно если мы дадим им досье.

— На судей? — спросил он, чуть наклонившись.

Я кивнул:

— Да. Это — третье. Использовать все наши ресурсы, включая внешние каналы, чтобы изучить состав суда. Биографии, контакты, поездки, скандалы, долги, связи на стороне, неафишируемое участие в бизнесе, состояние здоровья. Всё. Любой скелет, который можно положить на стол в нужный момент.

Измайлов вздохнул. Медленно, как будто дым выпускал, хотя сигара в этот вечер так и осталась незажжённой.

— Значит, включаем на полную?

— Это не мы включаем. Это они дали повод. А мы просто… берём из рук выпавшее оружие.

Он встал, прошёлся по комнате, посмотрел в окно. Потом тихо сказал:

— Если мы всё сделаем правильно… То эта история с иском станет не международным курьёзом, а ударом по всей их внешней политике.

— А если нет?

— Тогда хотя бы будем знать, что боролись красиво.

Он развернулся ко мне, лицо уже собранное, командное:

— Готовь служебку на первую часть — по спутникам. По второму — завтра встреча с Раулем, нужна схема контакта. А третье… берём в работу тихо, через архивы и личные каналы. От имени прессы — неважно, кто даст инфу, важно — как это сработает.

— Всё сделаю, — сказал я.

И в ту секунду я понял: это уже не просто ответ. Это была наша наступательная операция. Только не с оружием — с информацией, логикой и терпением. А иногда это страшнее любой ракеты.

* * *

Следующий день выдался жарким, как кастрюля с гуандулес, забытая на плите. Ветер с залива не спасал. Генерал Измайлов приехал в маленькое здание управления технической координации на моей машине, что бы не привлекать лишнего внимания. Хотя как мне думается, всем кому надо, уже давно известно чья это машина. Это была старая испанская постройка с балконом, облупленными ставнями и въедливым запахом табака внутри.

Рауль Мендоса уже ждал. В