Беглый в Гаване 3 - Азк

белой рубашке, не застёгнутой на одну пуговицу, с неизменной сигарой и лёгким прищуром, как у человека, который знает, что все вокруг временные, а он — вечный. На столе — чашки. Крепкий чёрный кофе с запахом гвоздики и чего-то неофициального.

— Bienvenido, compañero.(Добро пожаловать, приятель.) Садись. Ты сегодня не как разведчик, а как представитель Клуба Морских Млекопитающих?

— Почти, — сказал генерал, опускаясь в плетёное кресло. — У нас кандидатура на героя социалистического труда. Морская. С зубами и чёрным юмором.

— Уже заинтриговал. Рассказывай, а я пока добавлю ром в кофе. Для правдивости истории.

Рауль налил из фляжки прямо в турку. Запах пошёл сильный, как в купажном цехе.

— На юге, в районе подводной трассы Гавана — Варадеро, у кубинских биологов выловился кашалот.

— Ну слава Богу, что не Киссинджер. А то я уже испугался.

— И не просто кашалот. Он не ел две недели из-за введенного кликой мирового империализма эмбарго, был злой, и решил заглотнуть всё подряд. Включая… ящик.

Рауль чуть поднял бровь.

— Какой?

— Такой, что по весу явно металлический, а по содержимому — очень похож на американский сканер. Причём с куском вашего кабеля Гавана-Варадеро. Видимо, амеры подсунули его глубинным методом, надеясь, что никто не найдёт. Но тут в дело вмешалась природная революционная сознательность кашалота.

Рауль начал смеяться. По настоящему, от души, с кашлем и стуком по столу.

— То есть ты хочешь сказать… что морское млекопитающее совершило акт международного саботажа?

— Абсолютно верно. И теперь оно всплыло — и буквально, и по факту. Кашалота освободили, ящик — к вам в лабораторию. Мы, конечно, не признаем, что это был их сканер. Но можем представить это как находку. Типа: биологи нашли странный объект внутри животного. Сигнал шёл на частоте, используемой разведкой США — чистейшее совпадение.

— Coincidencia revolucionaria.(Революционное совпадение.)

— Exactamente.(Точно.)

Рауль отставил чашку и задумался.

— Ты хочешь, чтобы мы оформили эту находку как совместную операцию? Передали вам, как технологический мусор, найденный в кубинских водах?

— Да. Без шума, без прессы. В рамках научного обмена. Мол, советские специалисты взяли на себя технический анализ. Никакой разведки. Только океанография.

— И сам кашалот?

— Уже на реабилитации. Жив. Ест, спит, пускает пузыри. Если надо — можем присвоить ему звание почётного участника борьбы с электронным империализмом.

Рауль встал, потянулся, пошёл к балкону. Оттуда был виден порт, в котором лениво шевелились баржи.

— Я поговорю с Институтом морских исследований. Они озвучат официальную версию. Но ты мне должен.

— Уже должен, — кивнул я.

Он повернулся.

— А этот ящик… ты же его разработаешь?

— Уже разрабатываем, и твой парень может присоединиться. Думаю наши с тобой технари справятся с этим делом…

— Но там не только приёмник, там еще…

— Ребята справятся, я в них верю. И это будет реальное устройство, которое будет стоять на вооружении и у нас, и у вас.

Рауль стал серьёзным.

— Я понял… и вот еще что… получается там будет ещё и попытка влезть в магистраль. То есть — сбор и активное вмешательство.

— Тогда поторопимся. Мне нужно хотя бы пару дней что бы запустить процесс.

— Сделаю. В обмен — сводка о всех контактах американских биологов с военно-морскими атташе в последние три месяца.

Он протянул мне руку и мы пошли к выходу.

Глава 17

После посещения генералом кубинского коллеги, у нас образовалось пару не напряженных дней, и мы решили посвятить их полностью Цюриху. Жанну Михайловну оставили на «шухере», вручив ей для экстренной связи урезанный вариант коммуникатора, замаскированного под футляр для очков. Как сказал генерал, ничего особо ей объяснять не надо — не первый год замужем за офицером КГБ.

Атмосферник шёл на крейсерской высоте и скорости, без турбулентности.

Генерал сидел напротив, в расстёгнутом комбинезоне, и держал в руках кожаный портфель.

— Двадцать тысяч крюгерандов, — произнёс он, словно проверяя звучание цифры. — Почти шестьсот восемьдесят килограмм золота в монетах и столько же веса «зеленой бумаги». Надо решить, как это все доставить, чтобы ни один швейцарец не догадался, что внутри не просто металл, а будущее фонда.

— «Друг» предлагает разделить грузы, — ответил я.

Филипп Иванович кивнул.

— Хорошо.

Пока он рассматривал карту Цюриха, я открыл нижний отсек и достал контейнер с тонкой матовой крышкой. Внутри, под мягким светом, лежали камни — не просто бриллианты, а прецизионные оптические приборы. Пятикаратные, но с огранкой, которую ни один земной геммолог еще не видел.

— Вот это, — сказал я, — будет нашей основной темой. Затраты плевые, а выход огромный…

Генерал приподнял бровь.

— Неужели снова алмазы? У нас уже есть золото, доллары и фонд. Что ещё?

Я нажал на сенсор крышки — контейнер раскрылся, и в кабине вспыхнуло свечение. Камни не просто отражали свет — они его дробили на сотни оттенков, создавая вокруг нас поле, похожее на медленный калейдоскоп.

— Эти выращены в хвостовом отсеке корабля, — объяснил я. — Метод молекулярно-лучевой эпитаксии. Послойная сборка, атом за атомом, в сверхвысоком вакууме.

— На орбите? — уточнил генерал.

— Да. В обычной атмосфере такой чистоты не добиться. Даже один случайный атом на миллиард может разрушить решётку. А в космосе — идеальный вакуум, бесплатный и стабильный.

Генерал наклонился ближе, глядя, как камни рассыпают по стенам кабины отражения.

— Красиво. Слишком красиво, чтобы быть просто минералом.

— В этом и смысл, — сказал я. — Ни один эксперт на Земле не отличит их от природных. Параметры те же, только структура — без изъяна. А огранка — новая, четыреста граней вместо привычных пятидесяти восьми. По сути, это сверхточный оптический прибор, не камень.

Филипп Иванович взял один, поднёс к глазам, медленно поворачивал.

— Вижу. Он сам играет светом. Как будто живой. Сколько стоит такой на аукционе?

— Зависит от страны. В Нью-Йорке — от пятидесяти до ста тысяч за камень, в Лондоне — больше. А этот, с его световой игрой, может уйти и за… Будем просить миллион, а там посмотрим.

Генерал присвистнул.

— Значит, ты принёс на борт маленький музей, замаскированный под лабораторию.

— Скорее — лабораторию, замаскированную под музей, — поправил я. — Их можно легализовать по линии фонда «Долголетие». Пусть думают, что мы исследуем влияние света на нейронную активность.

Филипп Иванович улыбнулся краем губ.

— И заодно проверяем, как блеск влияет на поведение аудиторов. Хорошо, Костя. Пусть эти камни будут нашим третьим щитом — на случай, если золото и доллары не спасут.

Я закрыл контейнер с камнями. Свет погас, и на несколько секунд в кабине стало по-настоящему темно.

Под нами осталась Франция — чернильная, с редкими россыпями городских огней. Впереди, на юго-востоке, уже