Беглый в Гаване 3 - Азк

Кабина была полутёмной, приборная панель рисовала на наших лицах карты изумрудных и желтоватых отблесков. Базель остался позади, а перед нами — Цюрих, ровные блоки зданий, чёткие линии старых крыш и серые глади фасадов. Более 8000 километров за час. На дисплее мелькали точки — маршруты дронов, трафик сообщений, и одна линия, подсвеченная красным, — от офиса банка «Восход» в Цюрихе к посольству США в Берне.

Атмосферник пошёл на снижение. Под нами начали мерцать огни долин — ровные, как узор схемы. Вдалеке белели заснеженные вершины, и свет луны отражался от них, как от гигантских зеркал.

— Посадка через семь минут, — сообщил «Друг». — Район Жексам, южный склон, частный сектор. Метеоусловия — оптимальные.

Генерал притушил свет, и кабина погрузилась в мягкий сумрак. Лишь камни продолжали мерцать в контейнере, как маленькие планеты.

Когда аппарат вошёл в плотные слои воздуха, стекло иллюминатора заискрилось от конденсата. Снаружи мелькнули снежные гребни, затем — тёмные силуэты елей, серебро замёрзшего ручья. Посадка была плавной, почти бесшумной.

— Добро пожаловать в Швейцарию, — произнёс я.

Атмосферник скользнул на автопилоте по узкой долине и мягко остановился у каменной площадки. Внизу, среди елей, виднелись огни шале Коры — ровный прямоугольник света, будто вырезанный из ночи.

Генерал посмотрел туда и сказал:

— Ну что, Костя, теперь у нас есть всё: золото, бумага, камни и ночь, которая ничего не расскажет. Осталось придумать, как превратить это в легенду.

* * *

Когда мы вышли из атмосферника, холод ударил в лицо, но воздух пах хвоей и камнем. Кора встретила нас у двери — в шерстяной кофте, с привычной непоказной улыбкой. Она выглядела спокойной, как всегда, но я уловил в её глазах ту настороженность, с которой смотрят люди, умеющие чувствовать перемены раньше других.

— Вы вовремя, — сказала она. — Ещё немного, и дорогу бы залило. Проходите, согрейтесь.

Внутри горел камин. Сухие поленья потрескивали, воздух пах смолой и кофе. Мы поставили часть груза который взяли с собой и разделись. Кора принесла чай и глянула на контейнер, который я держал в руках.

— Что это у вас за сокровище? — спросила она, с лёгкой иронией. — Или я не должна знать?

— Наоборот, — ответил я. — Вы как раз тот человек, кто сможет сказать, что это на самом деле.

Я открыл контейнер. Тёплый свет камина упал на кристаллы, и они вспыхнули. Стены шале засверкали отражениями, будто внутри зажгли ещё десяток огней. Кора прижала ладонь к щеке.

— Они живые, — прошептала она. — Не просто бриллианты. В них нет… дефекта.

— Это вы сразу видите? — удивился генерал.

— Да. У любого природного камня есть «дыхание» — микропомехи, напряжения, маленькие искажения в решётке. Они дают блеск, игру, несовершенство. А эти… — она взяла один маникюрным пинцетом и поднесла к свету. — Чистые, как будто без места в пространстве. Ни внутренней тени, ни вибрации. Такое ощущение, что они — не отсюда.

Филипп Иванович тихо хмыкнул.

Она поставила камень обратно, но взгляд не отвела.

— Такие вещи не носят, — сказала тихо. — Их можно только хранить, и бояться.

Генерал снова усмехнулся, опускаясь в кресло у камина:

— Бояться поздно. Мы уже живём среди таких вещей.

Я сел напротив. Огонь отражался в очках Коры, как миниатюрное солнце. Она долго молчала, потом спросила:

— И что вы собираетесь с ними делать?

— Выставить на аукцион, — ответил я. — Один-два камня, чтобы создать имидж и финансировать фонд. Остальные останутся пока у нас.

— Тогда придумайте им историю, — сказала она. — Люди не любят совершенство без легенды. Им нужен миф, чтобы поверить.

— Уже придумали, — усмехнулся генерал. — «Проект „Долголетие“». Чистота как символ продления жизни.

Кора улыбнулась едва заметно.

— Тогда пусть хотя бы миф будет добрым.

Огонь шевелился, потрескивая в тишине. За окнами тянулась ночь, и над долиной стояли звёзды — такие же холодные, как камни в контейнере.

Филипп Иванович налил всем по бокалу коньяка.

— За чистоту, — сказал он. — И за то, чтобы она не оказалась слишком совершенной.

Мы выпили. Кора всё ещё держала взгляд на кристаллах. Они отражали пламя, и казалось, что свет в них не умирает даже тогда, когда огонь в камине гаснет.

* * *

Утро началось рано, ещё до рассвета. В горах стояла тишина, густая, как стекло. Долина дымилась туманом, и только «Фиат» у шале тихо гудел, не давая остыть двигателю.

Генерал, Вальтер, Фридрих и я перегружали контейнеры. Всё шло без слов. Каждый понимал, что сейчас — не просто транспортировка.

Фридрих, несмотря на ранний час, выглядел безупречно — в кожаном пиджаке и перчатках, с аккуратной тростью, будто шёл не на погрузку, а на премьеру.

— Вы знаете, — сказал он, когда мы загрузили последний контейнер, — швейцарцы умеют хранить тайны.

Дорога вела вниз, к Цюриху, по узким серпантинам. «Друг» держал весь маршрут под контролем. Солнце медленно поднималось из-за гор, бросая длинные лучи на зеркальную гладь озера. Когда мы въехали в город, утренний свет уже бил в окна банковских фасадов — словно золото само подсвечивало дорогу.

Хранилище гроссбанка встречало нас холодом и порядком. Вальтер предъявил документы фонда, служащий без слов провёл нас вниз, через два уровня безопасности. Стальные двери, и внизу — длинный коридор с ячейками, каждая под своим номером. Но нам была нужна наша комната-сейф с толстой бронированной дверью в торце коридора.

Мы распределили груз: золото — в нижний отсек, доллары — выше, камни — в герметичный бокс с пометкой «Научное оборудование». Подписи, печати, контроль. Всё заняло меньше часа.

Когда двери хранилища закрылись, генерал выпрямился, бросив взгляд на Вальтера:

— Вот теперь можно сказать, что у фонда есть не только скилет, но и мясо.

Мы пожали руки Фридриху — он уезжал своим ходом, обратно в свое шале.

Оставшись втроём, мы поехали в центр.

* * *

Банк «Восход» распологался на тихой улице, с современным фасадом и зеркальными окнами. Внутри пахло кофе, полированным деревом и бумагой.

Карнаух встретил нас лично — в сером костюме, с фирменной, чуть ленивой улыбкой.

— Доброе утро, господа, — сказал он, и в голосе прозвучала искра иронии. — Ранние пташки, вижу. Пойдёмте, согреемся, утро сегодня прохладное.

Мы прошли в его кабинет — просторный, но без показной роскоши. В шкафу — бутылка рома, четыре рюмки и хрустальная ваза с лимоном, и все это моментально оказалось перед нами.

— Ваш, кубинский, — сказал Карнаух, наливая.

Генерал кивнул, поднял рюмку.

— За точность расчётов и хладнокровие в турбулентности.

Выпили молча. Ром был тёплый, мягкий, с лёгким дымным вкусом.

Карнаух отставил рюмку и заговорил уже деловым тоном:

— К сожалению,