Меморандум Фуллера - Чарлз Стросс

предварительная оценка стоимости ремонта такой… реликвии. Образец в полграмма, вырезанный из трупа другого идентичного инструмента. Все необходимые материалы предоставляет заказчик. Если вы сможете оценить природу связей, скрепляющих его, мои работодатели хотели бы иметь возможность их воспроизвести».

Он смотрит на неё. «От кого вы? Кто вас послал?»

«Я из правительственного ведомства, отвечающего за то, чтобы такие инструменты не попадали в ваш магазин. К сожалению, есть время для обычного бизнеса, а потом… ну. Вы сможете это сделать?»

Мистер Дауэр смотрит на стену позади неё. «Если я должен».

«Хорошо. Если вы приложите свой счёт к отчёту, я прослежу, чтобы он был оплачен незамедлительно».

«Когда вам нужен отчёт?» — спрашивает он, встряхиваясь, словно пробуждаясь ото сна.

«Прямо сейчас». Она подходит к двери и переворачивает табличку на ЗАКРЫТО.

«Но я…» — он сглатывает.

«Я обязана оставаться в пределах досягаемости от инструмента всё время. И убрать его из вашего помещения, когда вы не работаете над ним». Женщина не улыбается; на самом деле, её выражение лица слегка тошнотворно.

«Зачем? Чтобы я не украл его?»

«Нет, мистер Дауэр: чтобы он не убил вас».

* * *

Я СНОВА В СВОЁМ КАБИНЕТЕ ПОСЛЕ ЗАСЕДАНИЯ ПО КРОВАВОМУ БАРОНУ. Комитет постановил, что я должен попытаться влезть в шкуру Энглтона (ха-ха, смешно); кружка с кофе остывает на коврике для мыши рядом с моим капризным старым HP, пока я сижу здесь, опустив голову на руки, беззвучно стону и жалею, что не уделял больше внимания на уроках истории, а не пялился на затылок Зои Маккатчеон и думал о… давайте не будем об этом. (Шестнадцатилетний парень: сами догадаетесь.) Вся эта русская муть меня окончательно запутала — почему мы не можем вернуться к беспокойству об Аль-Каиде или педофилах в интернете, или о чём там обычно зациклены спецслужбы?

На моём столе лежит стопка пыльных маниловских папок. Энглтон сказал, что они интересные, прямо перед тем, как пропасть, и если это не преднамеренная подсказка, я съем свои штаны. Он скользкий старый… и я бы не удивился, если бы он имел в виду что-то значительное, чёрт бы его побрал. Но всё, что у меня есть, — это список наспех нацарапанных номеров ссылок на файлы, указатели на места хранения документов на полках в хранилище — ничего такого простого, как имена файлов, конечно, это было бы ценной информацией для врага. Как же это похоже на Энглтона.

Я беру первую папку и открываю её. Внутри лежит мятое, потрёпанное и много раз сложенное письмо, написанное от руки на бумаге странного формата. Я вглядываюсь в выцветшие каракули, пытаясь разобрать хоть что-то. «Господи, шеф, что за хрень…?» К счастью, у меня есть сканер с автоподатчиком документов. Я осторожно скормливаю хрупкие страницы компьютеру, по одной за раз, выкручивая программу на максимальное разрешение. На первой странице я получаю приличный высококонтрастный скан — есть немного ореола, похожего на бледные каракули, проступающие насквозь, будто автор пытался что-то вымарать — и увеличиваю. Сначала разбираю дату: 11 октября 1921 года. Затем запускаю программу распознавания рукописного текста и откидываюсь на спинку стула. Через некоторое время она готова, и я могу читать.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО: S76/45

Дорогой Джон,

Прежде всего, привет из Ревеля! Искренне надеюсь, что это письмо застанет тебя в более мягком климате, нежели эстонская осень, которая за последнюю неделю вступила в свои права по-настоящему. Передавай, пожалуйста, мои наилучшие пожелания Соне.

Полагаю, ты уже получил известия по телеграфу о казни Даурского Зверя в прошлом месяце. По всем рассказам, ему устроили настолько справедливый суд, насколько красные вообще могли, и если даже десятая часть обвинений, выдвинутых против него, правдива, то я не вижу, какой у них был выбор, кроме как расстрелять его. Я уделял особое внимание сообщениям, просачивающимся из Сибири о бандах Семёнова, и Унгерн-Штернберг был, безусловно, худшим из дурной компании. Это было зверское дело, и плохой конец для совершенно плохого парня, и, возможно, нам стоит поблагодарить красных за то, что избавили нас от этого монстра.

Однако его смерть оставляет без ответа некоторые вопросы. Я решил навестить его родителей — не отца, а его мать и её мужа, Софи Шарлотту и барона Оскара фон Гойнинген-Гюне. Они живут в Ерваканте, и хотя погода ужасна — снег уже лежит толщиной в четыре фута на земле — я смог устроить визит на выходные.

Как тебе, вероятно, известно, род Унгерн-Штернбергов страдает безумием; отец барона Теодор — когда-то страстный геолог-любитель, известный своим интересом к необычным окаменелостям — и по сей день находится в санатории. Насколько я могу судить, Софи Шарлотта сильно пострадала от близости к нему, ибо он деградировал, пока они ещё были женаты; об этом трудно заводить разговор, особенно в свете печальной участи её сына, и поэтому я не стал её тревожить, а делал наблюдения косвенно.

Имение Гойнинген-Гюне — это роскошный особняк, который украсил бы любую состоятельную семью в любой стране. Зимой он предстаёт перед миром сказочным обликом, его крутые крыши и башенки мирно покоятся под снежным покрывалом, островком спокойствия посреди мрачного хвойного леса. Но это сказка из собрания братьев Гримм, а не тот бескровный и приглаженный вариант, которым пыталось воспитать нас поколение наших родителей! Это замок немецкой аристократии, потомков тевтонских рыцарей и слуг Российской империи до недавних потрясений, лишивших их объекта верности. И это имение, урезанное в размерах благодаря декретам Рийгикогу о земельной реформе и правах крестьян на плоды своего труда.

Мы с Евгенией гостили у Гойнинген-Гюне в прошлые выходные, якобы для того, чтобы написать хвалебную статью для Guardian о справедливом урегулировании в уезде Рапла, который не видел столько волнений и преследований бывших правителей, как другие районы: я распустил слух, что мы также хотели бы посмотреть окрестности и поговорить с некоторыми местными помещиками о недавних переменах. Статус Guardian как английской газеты перевешивает её политическую репутацию в глубинке: у меня не было недостатка в корреспондентах, в основном из разряда «Возмущённый из Колчестера», столь знакомых нам по письмам в редакцию.

В воскресенье днём, после обязательного утреннего посещения часовни — очень лютеранской в той манере, что свойственна балтийским территориям, с мрачной пляской смерти и резной черепной геральдикой над голыми деревянными скамьями, и нужно ли добавлять, неотапливаемой даже зимой? — у меня появилась возможность поболтать с бароном, и