Меморандум Фуллера - Чарлз Стросс

«Он всегда был для меня разочарованием, а для своей матери — испытанием, — изрёк Оскар Гойнинген-Гюне. — Этот последний позор — лишь последняя капля… к счастью, последняя — на костре его порочности». В этот момент он глубоко вздохнул. «Я пытался вбить в него здравый смысл, когда он был молод, знаешь ли. Но он всегда был диким. Пошёл в отца, а потом было это помешательство на шаманизме, как та бессмысленная чушь, которой Теодор донимал мою жену до того, как она с ним развелась».

«Чушь?» — спросил я, копая глубже. Я намекнул, косвенно, что меня просили подготовить колонку о его приёмном сыне, но я отказался из уважения к недавно понесённой утрате.

Оскар фыркнул. «Не мой сын, — с холодной решимостью сказал он, — не сделал бы того, что сделал этот зверь. Он писал нам письма, знаешь ли, хвастался этим! Казнил пленных четвертованием — привязывал их конечности к упругим молодым деревьям. Массовые повешения, закалывания, расстрелы. Говорил, что выложит дорогу на Москву комиссарами и евреями, посаженными на кол через каждые пару ярдов — небесам известно, я сам не жалую жидов, но он поклялся убить их всех, очистить Россию и восстановить крепостное право. Можешь в это поверить? И была другая, тёмная муть. Совершенно отвратительно».

Я спросил, что он сделал с письмами.

«Я их сжёг! — возмущённо сказал он. — Все, кроме пары, которые Софи отказалась мне отдать. У меня не хватило духу лишить её… ну. Воспоминаний». Он погрузился в угрюмое молчание на несколько минут, но встряхнулся с помощью свежего стакана. «Были ещё окаменелости его отца, знаешь ли. Думаю, именно тогда началось загнивание».

«Окаменелости?» — спросил я.

«Странные штуки, никогда ничего подобного не видел. Думаю, Софи оставила их в комнате мальчика. Он играл с ними, когда был малышом, знаешь ли. Я заставал его, смотрящим на эти штуки. Думал, он вырастет геологом, как его папаша, что было бы не так уж плохо по сравнению с тем, кем он стал».

Зная о твоих интересах и узнав, что его мать на самом деле сохранила комнату Блудного Сына — нетронутой! Словно ожидая возвращения сына! — я воспользовался возможностью заглянуть внутрь в надежде получить некоторое представление о его характере.

(ПРИЛОЖЕНИЕ: 8 выцветших чёрно-белых фотографий неправильных кусков камня, расколотых по плоскостям излома. Большинство кусков, по-видимому, сланец, хотя трудно сказать наверняка. Окаменелости напоминают некоторые другие образцы, указанные под кодовым названием: ANNING BLUE SKULL.)

Думаю, мы и раньше видели подобные экземпляры, не так ли? «В те дни по Земле ходили великаны…»

Я наведу косвенные справки, чтобы выяснить, возможно ли приобрести коллекцию окаменелостей детства Романа фон Унгерн-Штернберга для нации и (если возможно) коллекцию писем его матери. Я также попытаюсь организовать повторный визит, хотя сейчас это вряд ли возможно до весенней оттепели. (Шато Гойнинген-Гюне довольно изолировано, и в хорошем обществе зимой не путешествуют: преждевременный визит привлёк бы нежелательное внимание.) А пока я буду зимовать в Ревеле и использую свободное время, чтобы дальше исследовать дело Кровавого Белого Барона и тайну, которую он обнаружил во дворце Богдо-хана.

Твой преданный друг,

Артур Рэнсом

* * *

ЖЕНЩИНА, НАЗЫВАЮЩАЯ СЕБЯ КЭССИ МЭЙ, ТЕРПЕЛИВО ЖДЁТ, сидя на табурете без спинки за античным кассовым аппаратом в магазине Джорджа Дауэра и наблюдая за владельцем, который занят в мастерской за занавеской из бусин (которую она отодвинула, чтобы обеспечить себе хороший обзор).

Задняя часть магазина не такая, как она ожидала. Она бывала в мастерских мастеров музыкальных инструментов раньше, нюхала клей и свежеструганное дерево, воск и лак. Она также знакома с другими музыкальными специальностями, с генераторами сигналов и коммутационными панелями, усилителями и фильтрами, гулом и горячим металлическим запахом перегруженных усилителей. Мастерская Дауэра не похожа ни на одну из них. В ней есть некоторые черты ювелирной мастерской или часовой ремонтной — но она не совсем похожа ни на одну из них. Сейчас лето, но воздух нехарактерно холоден, и не от кондиционера: он спёртый, и есть слабый запах склепа, будто что-то умерло под половицами.

Дауэр надел пару белых хлопчатобумажных перчаток реставратора и повесил на шею диктофон. Он держит скрипку цвета слоновой кости на расстоянии вытянутой руки, будто не хочет держать её слишком близко, бормоча в микрофон: «Толщина обечайки С варьируется от 3,2 до 5,5 миллиметра; как и в случае с правым нижним изгибом, этот материал, по-видимому, является пластичным и жёстким, хотя при рассмотрении с 6-кратным увеличением видна характерная губчатая структура энхондрального окостенения…» Он сглатывает, словно его тошнит — и не зря. (Инструмент действительно сделан из кости, обработанной и модифицированной, чтобы придать ей жёсткость и резонанс, схожие с горным клёном. Обработки, изменяющие материал таким образом, применяются, пока его донор ещё жив, и причиняют мучительную боль.) Вглядываясь в фиброоптический зонд, конец которого вставлен в одно из эфов скрипки: «Верхний блок, по-видимому, вырезан из тела и малого рога os hyoideum; большой рог оторван способом, обычно указывающим на смерть от удушения…»

Дауэр, возможно, подозревает, но женщина знает, что материалы, использованные для создания этого инструмента, были извлечены из тел не менее двенадцати невинных, чья преждевременная смерть считалась необходимой частью процесса. Прежде чем стать узкоспециализированным мастером инструментов, Дауэр учился на хирурга. Он чувствителен, обучен видеть то, что лежит перед глазами: большинство людей не распознали бы истинный ужас инструмента, увидев лишь белую скрипку. Поэтому женщина пришла сюда, сверившись с файлами в поисках списка подходящих экспертов.

После почти трёх часов Дауэр выдыхается, но его работа почти закончена. Женщина теперь смотрит на часы с растущим беспокойством. Наконец, наконец, он убирает смычок в углубление и закрывает крышку футляра, защёлкивая замки. Он отступает и педантично стягивает перчатки, затем бросает их в мусорное ведро, стараясь не касаться их заражённой внешней поверхности голой кожей. Наконец он выключает диктофон. «Я закончил», — ровно говорит он.

Женщина встаёт, разглаживает складки на юбке и кивает. «Ваш письменный отчёт», — говорит она.

«Я напишу его после того, как пообедаю. Вы сможете забрать его после четырёх, сегодня днём…»

Она качает головой. «Я не вернусь». Засунув руку в сумку, она достаёт ещё один конверт. «Распечатайте одну копию вашего отчёта — и не больше — и положите её в этот конверт. Затем запечатайте его и отправьте по почте».