В джунглях Юкатана - Алексей Птица

шёл. В голове вертелись имена, лица, прикидки. Я вздохнул и перевернулся на другой бок. Нет, невесту нужно выбирать сердцем, а не только умом, хотя и умом тоже. В этой стране, где каждый брак — это сделка, а каждая свадьба — политический союз, нельзя полагаться только на чувства.

Я перевернулся на спину, уставился в потолок, и мысли снова вернулись к делам. Эванс, Ганадо, война, отряд. Невеста подождёт. Сначала нужно выжить. А потом уж будь что будет.

Наконец, устав от собственных мыслей, я провалился в тяжёлый, без сновидений, сон. Через несколько часов предстоял новый день, полный забот и опасностей, как и все предыдущие.

Утро началось с привычной суеты. За окном уже хлопотали работники, слышалось конское ржание и мычание коров на недалёком пастбище. Я лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и мысли мои текли вяло, как утренний туман над сенотом. К дяде я так и не заехал, хотя обещал себе. Боялся, что разговор зайдёт не туда, начнутся бесконечные расспросы, а мне нужно ещё время, чтобы переварить всё, что случилось, и решиться на следующий шаг. К своему отряду я пока не торопился. Сейчас важнее разобраться с тем, что лежало в потайном сейфе.

Я встал, накинул рубаху и подошёл к стене, где за картиной скрывалась ниша. Отодвинул тяжёлую раму, нажал на незаметный выступ, и каменная плита бесшумно отошла в сторону. В лицо пахнуло сухим, спёртым воздухом, смешанным с едва уловимым запахом древности, земли, камня и чего-то ещё, неуловимого, что бывает только у вещей, пролежавших в темноте столетия.

Я выложил сокровища на покрытый сукном стол, и они засверкали в утреннем свете, пробивавшемся сквозь решётчатые ставни. Золотые слитки даже на вид выглядели тяжело. Неровные, с потускневшей от времени поверхностью, они лежали отдельно. На одном из них ещё угадывались какие- то знаки, стёртые почти до гладкости, но не до конца. Я взвесил их на ладони, каждый потянул бы на сотню песо, не меньше. Но главное было не в золоте.

Рядом я разложил камни. Первым лёг изумруд, прозрачно-зелёный, величиной с лесной орех, чистоты удивительной. Даже в этом тусклом свете он ловил лучи и переливался глубиной, как вода в сеноте в полдень. Я держал его на ладони, и мне казалось, что камень хранит тепло чужих рук, тех, кто добыл его и отполировал много веков назад. Такой изумруд, если повезёт, можно продать долларов за триста, а то и за пятьсот. В Нью-Йорке, конечно, а не в Мериде.

Рядом с изумрудом лежал гранат — тёмно-красный, почти бордовый, с лёгкой тусклинкой, как у запёкшейся крови. Не самый дорогой, но хороший. Голубой янтарь — вот это была редкость. Я поднёс его к окну, и на свету камень засиял холодным, почти ледяным огнём, словно в нём застыл кусочек зимнего неба. Таких камней в Европе почти не видели, и коллекционеры могли дать за него хорошую цену.

Теперь бирюза, её несколько кусочков, ярко-голубых, с тёмными прожилками, лежали отдельно. Каждый с палец величиной, не больше. Внутри одного из сосудов я нашёл россыпь мелких камней — гранаты, аметисты, осколки янтаря. Их можно продать ювелирам как материал.

Но всё это, вместе с золотыми слитками, тянуло, наверное, на две тысячи долларов. А то и больше, если найти нужного покупателя. Однако настоящую ценность представляли не камни и не золото.

Нефритовая маска. Я взял её в руки, и она легла в ладонь тяжестью ушедших эпох. Зелёный камень, вырезанный с таким искусством, что в полумраке кельи казалось, будто лицо, застывшее на маске, вот-вот оживёт. Глаза — два кусочка обсидиана, блестящие, как живые. Она не стоила денег в обычном смысле. Её нужно отдать тем, кто поймёт её ценность, учёным может быть, или в музей, хотя большую цену дадут за неё, конечно же, коллекционеры. Или может оставить её себе, как память о приключениях?

Пожалуй, нет, этих приключений у меня будет ещё очень много, и подобные сокровища, думаю, тоже я найду. Теперь каменные пластины с иероглифами, и это ещё один ключ к прошлому. Я пробежал пальцами по резьбе, острой, чёткой, не стёршейся за столетия. Смысла я в них не понимал, но знал: тому же падре Антонио они стали бы интересны. А обсидиановые фигурки ягуара и змея я отложил в сторону. Пусть останутся. Мне нравилось на них смотреть и чувствовать в руках эту древнюю, нечеловеческую силу.

Я долго сидел, перебирая сокровища, и мысли мои текли неторопливо. Чтобы продать камни и золото с выгодой, нужно ехать в Мехико. А может, и в США, как советовал Лесли. В Мериде за такие вещи дадут гроши, да и расспросов не оберёшься. Но ехать сейчас, когда война в самом разгаре, когда Эванс не успокоился, а отряд ждёт — глупо.

Я вздохнул и начал укладывать сокровища обратно. Сначала камни, каждый в отдельный мешочек. Потом золото, потом маску и пластины. Фигурки и сосуды оставил на столе, пусть стоят, напоминают, что в этом мире есть вещи поважнее долларов и песо.

Закрыв сейф, я подошёл к окну. Двор уже жил своей обычной жизнью. Где-то кричал Себастьян, покрикивая на работников. Кан Эк сидел у коновязи, чистил свой новый винчестер. Всё, как всегда. И всё же, что- то изменилось.

Я чувствовал, что пора решаться. Ехать к дяде, объясниться, попросить совета. Или взять с собой пару человек и отправиться в Мехико, пока Эванс не опомнился. Но отряд, война, асьенда — всё это держало меня здесь, как корни старой сейбы держат землю.

Я отвернулся от окна и вышел во двор. Сегодня ещё надо поговорить с Рико, проверить, как идут дела, да и Пончо, который выздоравливал, следовало навестить. А завтра посмотрим, что будет.

Глава 9

В гости к Кукулькану

Весь этот день я провёл в поездках по своей земле. Солнце палило нещадно, и даже под широкими полями сомбреро пот стекал по спине, пропитывая рубаху. Я объезжал участки, которые отдал в аренду пеонам, останавливался у каждого поля, разговаривал с теми, кто работал. Кто-то жаловался на засуху, кто-то на вредителей, кто-то просто смотрел исподлобья, не веря, что хозяин и вправду интересуется их делами. Я слушал, кивал, обещал помочь, где мог, и отмечал про себя, что доверие не приходит быстро. Но оно приходит, если не обманывать ожиданий.

После полудня я заехал на свой мини-завод и небольшую мастерскую, где из листьев агавы выжимали волокно. Две старые дефибровые машины,