Восхождение Морна. Том 10 - Сергей Леонидович Орлов

их одного за другим, и с каждой новой информацией картинка складывалась всё отчётливее, пока не сложилась окончательно и не перевернула всё, что я успел себе навоображать, пока разглядывал факелы из окна.

Ни ледяной фанатичной воли, ни горящих глаз сектантов, готовых по одному слову идти за тёмным богом хоть в огонь, хоть в воду, хоть в соседнее измерение. Ничего из того джентльменского набора, что я себе уже нарисовал.

Передо мной стояла толпа перепуганных, растерянных людей, которые и сами толком не понимали, что они тут делают и зачем сюда притащились посреди ночи. Их злость была чужой, будто кто-то аккуратно вложил её им в головы. А собственного запала хватало разве что на то, чтобы стоять плотной кучей и не разбегаться.

И, что самое интересное, среди них не было ни одного знакомого лица. Странно.

Вперёд выступил долговязый детина с факелом в одной руке и топором в другой. Руки у него подрагивали, и пламя дёргалось в такт этой дрожи, будто само нервничало вместе с хозяином. Он набрал в грудь побольше воздуху и заголосил, срываясь на петуха уже на второй фразе:

— Зря вы… это… сюда! Зря пришли, вот! Не надо было вам… в общем, оно вам не надо, чего вы полезли-то? Зоряна… она это… виновата она, сама! А вы…

Он внезапно завис, словно забыл заученный текст.

— А мы? — подсказал я участливо, когда пауза затянулась.

— А вы уходите! — обрадовался он подсказке. — Пока… это… пока целые!

— Информативно, — кивнул я. — Особенно вот это «это». Три раза. Прямо чувствуется, что готовились.

За спиной у меня радостно заёрзал Сизый.

— Братан, а можно я? — Сизый шагнул вперёд, поигрывая своей утыканной шипами битой, и ткнул ею в сторону оратора. — Слышь, гроза деревенская, а ты чего такой серьёзный? Стоишь тут, топором угрожаешь. Ты свою речь-то хоть репетировал или прямо так, экспромтом решил нас напугать? Потому что если так, то я тебе как профессионал говорю: не сработало. Вот совсем.

Долговязый беспомощно оглянулся на своих, но не нашёл там ни поддержки, ни даже намёка на то, что делать дальше. Речь, которую ему явно вложили в голову перед выходом, иссякла, а импровизировать беднягу жизнь не научила.

Я уже почти проникся к нему сочувствием и собирался сам вытянуть разговор в нужную мне сторону, но не успел, так как всё резко переменилось.

Толпа выпрямилась. Ещё секунду назад они горбились, переминались и жались друг к другу, а теперь все как один стояли навытяжку, расправив плечи и вскинув подбородки.

А следом почернели глаза. У всех разом, в один и тот же миг, и чернота залила не зрачки и даже не радужку, а весь глаз целиком, от края до края, словно каждому плеснули под веки по горсти жидкой смолы.

Я машинально скользнул по ним Оценкой, и больше не увидел ни растерянности, ни страха, ни наведённой ненависти. Вместо всей этой пёстрой человеческой каши дар выдавал у каждого одно и то же безумное желание убивать. Это была холодная, бесконечная и ничем не разбавленная жажда чужой смерти.

Долговязый заговорил снова. Только теперь его голос звучал совершенно иначе.

— Вы влезли туда, куда влезать не следовало… — сказал он ровно, без единой запинки, которыми он давился минуту назад. — В дела, которые вас не касаются и касаться не могут. Бог Пепла не прощает подобного любопытства.

Ага. Вот теперь стало по-настоящему интересно.

— Зоряна мертва, — продолжал голос чужими губами, и остальные стояли за спиной говорящего немым чёрноглазым строем. — Она мертва, и так тому и быть. Уходите. Забудьте это имя. Забудьте дорогу сюда. Второго предупреждения не будет.

Я обвёл взглядом толпу, застывшие лица, черноту вместо глаз, и понял, что сейчас буду говорить с кем-то другим. Кто-то сидел за их спинами, дёргал за ниточки и вещал через первого попавшегося, как через рупор, сам при этом оставаясь в тени.

— Жрец, — тихо, одними губами выдохнула Мира у меня из-за плеча. — Артём, это жрец.

— Знаю… — так же вполголоса отозвался я, не переставая улыбаться толпе. — И хочу его немного спровоцировать.

А потом я заговорил уже в полный голос, весело и громко, чтобы слышали и эти, и тот, кто прятался за ними в темноте.

— Жрец… а жрец, — протянул я, неторопливо озираясь по сторонам. — Ты ведь где-то здесь, верно? Но вместо того чтобы выйти и поговорить по-мужски, ты передаёшь нам записочки через подружку, будто стеснительная барышня перед первым свиданием. Выходи уже. Я даже бить тебя не стану. Наверное. Просто задам всего пару вопросов, и разойдёмся.

Тишина не спешила отвечать, и я развёл руками, изображая искреннее огорчение.

А потом долговязый резко, неестественно быстро повернул ко мне голову и растянул губы в широкой улыбке. Только вместо обычных человеческих зубов во рту у него торчал ряд тонких кривых иголок, посаженных вкривь и вкось, как гвозди, что вбивал пьяный плотник.

Виктория рядом вздрогнула и отшатнулась на полшага, а кто-то в задних рядах довольно, утробно загудел, обрадованный произведённым впечатлением.

Меня же, к их явному разочарованию, это совершенно не проняло.

— Мужик, тебе бы зубы полечить, — я оглядел его пасть с ленивым сочувствием. — Это же кошмар просто. И как ты вообще живёшь с этим? Больно, наверное?

Толпа смотрела на меня чёрными глазами и, кажется, совершенно не понимала, что вообще происходит и почему жертва, которой полагалось трястись от ужаса, вместо этого читает лекцию.

— И вообще, если уж вы задумали меня напугать, стоило придумать что-нибудь посерьёзнее, — продолжал я, входя во вкус. — Оформить на меня ипотеку. Да не простую, а в валюте. Или вон налоговую натравить. Вот это, дружище, по-настоящему страшно, тут любой храбрец поседеет, уж поверь.

Краем глаза я поймал, как Виктория покосилась на меня с откровенным недоумением, будто всерьёз усомнилась, всё ли у меня в порядке с головой. Мира глядела примерно так же. Оно и понятно: для них все эти слова были пустым набором звуков и связать их с чем-то страшным не выходило при всём желании.

Ну да ничего. Главное, что мне самому было смешно, а остальное подождёт.

Но вот Вике было явно не до шуток. Она шагнула вперёд, встала рядом со мной, и от неё потянуло знакомым холодком, тем самым, что появлялся всякий раз, когда дочь Императора переставала себя сдерживать.

— Я знаю,