Восхождение Морна. Том 10 - Сергей Леонидович Орлов

Я только хмыкнул ему вслед и потянул на себя дверь.

За ней оказался тесный предбанник: лавка вдоль стены, таз с запаренными вениками на полу, пара войлочных шапок на крючках. Сбросив остатки одежды и кинув её на лавку, я отодвинул вторую дверь, низкую и разбухшую от сырости, и шагнул в саму парную.

В лицо тут же ударило плотной горячей волной, такой, что первый вдох обжёг ноздри и тяжёлым комом осел в груди. Под низким потолком неподвижно плавал густой пар, в углу багрово тлела каменка, и сквозь белёсую дымку я не сразу разглядел девушек. Виктория устроилась на средней лавке, Мира — внизу, у самой двери, и обе уже разрумянились от жара, разморённые, расслабленные, растерявшие половину своей всегдашней колючести.

Я залез на верхнюю лавку, под самый потолок, где жара была самой сильной, растянулся на горячих досках и почувствовал, как вместе с потом из меня понемногу выходит вся накопившаяся за день усталость. Родовому огню эта парилка была нипочём, я и сам грелся изнутри не хуже здешней каменки, но греть себя самому — это одно, а вот так лежать, когда тепло лениво обволакивает со всех сторон, и можно наконец вообще ни о чём не думать, — совсем другое.

Думать, правда, всё равно не получалось, и виной тому была Виктория, устроившаяся прямо подо мной, на средней лавке.

И дело было даже не в том, как липли к её шее влажные пряди и сползала с разрумянившегося лица привычная надменная маска. Цепляло совсем другое. Передо мной сидела дочь самого могущественного человека в Империи, и эта особа как ни в чём не бывало парилась в крошечной деревенской бане, на покосившейся лавке. Честно говоря, я и предположить не мог, что так в принципе может быть.

Память почему-то услужливо подсунула Алису. Уж она бы обошла эту баню за километр, брезгливо подобрав подол, и ещё неделю морщилась бы при одном упоминании о том, что ей пришлось целую ночь провести в захудалой деревне.

А Виктория сидела насупленная, явно не в восторге, и нет-нет да косилась на Миру, рядом с роскошной статью которой любая почувствовала бы себя серой мышкой. Но не возмущалась, не требовала ни особого места, ни особого отношения — парилась наравне со всеми. И вот это, чёрт побери, подкупало куда сильнее любой красоты.

Я лежал, поглядывал на них из-под полуопущенных век и думал о своём. Потом повернулся, оглядел обеих и нарушил тишину:

— А по-настоящему вы хоть раз парились? С веничком?

Виктория молча покачала головой, а Мира прищурилась, и в глазах отчётливо мелькнуло что-то хищное.

— Я что-то об этом слышала, — медленно протянула она. — И только не говори, что ты собираешься сейчас отхлестать меня мокрым веником.

— Поверь мне, тебе понравится, — пообещал я и поднялся.

В прошлой жизни баня была у меня делом святым. Раз в неделю, по выходным, мы собирались своей компанией, парились, отводили душу, орали всякую чепуху в клубах пара, а потом выходили оттуда будто заново родившимися. Сейчас, по сути, всё повторялось — та же баня, те же веники, та же компания, только вместо бородатых приятелей рядом сидели две девушки, на которых смотреть было куда приятнее.

— Доверься профессионалу, — добавил я и шагнул в предбанник.

Там, в ведре с водой, мокли два крепких дубовых веника. Я подхватил один, встряхнул, прошёлся пальцами по листу — лист держался плотно, не сыпался. Хлестнул пару раз по ноге, проверяя, не дерёт ли. Веник был что надо. Прихватил второй, вернулся в парную и кивнул на полок:

— Кто первый? Ложись на живот.

Виктория глянула на Миру, Мира на Викторию — и, к моему удивлению, дочь Императора сдалась первой. Перевернулась на живот, придерживая на себе простыню, и затихла, явно не зная, чего ждать. Я без лишних церемоний откинул края простыни в стороны, и Виктория тут же дёрнулась и вскинула на меня глаза, не ожидала такой наглости.

— Спокойно, — сказал я. — Лежи и наслаждайся.

Она недоверчиво хмыкнула, но всё же отвернулась обратно к стене, и спина её чуть напряглась, словно она готовилась к чему угодно, только не к приятному.

Я плеснул на каменку ковш воды, и печь тут же зашипела, ухнула, выдохнула вверх волну сухого жара, прижавшую к доскам, — вот теперь это была настоящая баня. Подняв веник, я погонял им над спиной, нагоняя горячий воздух и давая коже привыкнуть, и только потом коснулся — мягко, в самый верх лопаток, откуда повёл вниз, вдоль позвоночника, не хлеща, а будто приглаживая.

— Дыши, — сказал я. — И не зажимайся, целее будешь.

Прошёлся ещё раз, увереннее, набирая ритм. Веник пошёл туда-сюда, поднимая жар и опуская его на распаренную спину; листья липли к коже, отлетали, в воздухе встал густой дубовый дух. Виктория сначала держалась, как на плацу, а потом что-то в ней отпустило: плечи разом опали, дыхание сделалось ровным и глубоким, и с губ сорвался тихий, явно непрошеный выдох.

— Вот так, — хмыкнул я. — А ты боялась. А теперь брысь в холодную воду.

Викторию долго упрашивать не пришлось. Она подскочила, начисто забыв про простыню, и пулей метнулась к двери — только и успел я напоследок отвесить ей веником лёгкий шлепок по сочной заднице.

— Я тебе это припомню! — донеслось уже из темноты.

— Жду с нетерпением, — крикнул я вслед и повернулся к Мире.

Эта в подсказках не нуждалась. Поднялась, сама стянула простыню — легко, без всякого стеснения, — аккуратно расстелила её на полке и улеглась на живот, уложив хвост вдоль тела.

Парить её было одно удовольствие. Она понимала, что к чему, с первого касания, и уже на втором заходе тихо, утробно заурчала — будто внутри у неё завёлся маленький мотор. Веник ходил туда-сюда, поднимал жар и опускал его на смуглую спину, а она только жмурилась и урчала всё громче, как большая довольная кошка.

А потом я зацепил веником у самого основания хвоста, и довольное урчание мигом сменилось злым шипением. Мира выгнулась, прижалась к полке грудью и вздёрнула таз. Поза вышла бы откровенно соблазнительной, если бы не оскаленная морда и взгляд через плечо, от которого без всяких слов становилось ясно, что ещё один такой заход будет стоить мне руки.

— Поня-ятно, — протянул я. — Здесь не парим.

Жар к