Кем бы я была, если бы не была собой - Рита Буллвинкел

на ненависть человека к самому себе, а Дэнверс вполне мог себя не ненавидеть. Мне хотелось заставить Дэнверса почувствовать худшее, что только возможно. Не сомневайтесь, я бы убила его, будь у меня шанс. Зло в таких людях неизлечимо. Не могу даже представить, что, посмотрев на фото улыбающегося Дэнверса в своем роскошном доме, зная, что он сделал, видя его глаза, кто-то мог подумать, что он достоин жить дальше.

Я знала, что, услышь мои рассуждения друзья с вернисажей, они бы начали бормотать что-то о жестоком, необычном наказании и прощении даже самых страшных преступников. Эти их высказывания могут сколько угодно быть правдивыми и разумными, но они означают лишь одно: мои друзья никогда не сталкивались с настоящим злом.

Вдруг меня осенило. Я поняла, что нужно было сделать. Я должна была послать Дэнверсу то, что заставит его почувствовать себя менее живым.

В том году я как раз ходила в Метрополитен-музей на выставку мебели Людовика XIV, толстяка, одержимого своими изящными ногами, возомнившего себя “королем-солнцем” и обожавшего мебель, в которой читалась звериная сущность. Его стулья стояли на оленьих ножках, диваны были обиты львиными шкурами, а лошадиные копыта служили опорой для цветочных горшков и золотых урн. Больше всего меня встревожил один экспонат – любимое кресло Луи, стоящее на львиных лапах. Это был, пожалуй, лучший, а может, и единственный способ унизить мистера Малкольма Дэнверса.

В голове возник образ, и я сразу успокоилась. Я могла бы изобразить Дэнверса предметом мебели в стиле Людовика XIV, волосатые руки стали бы передними ножками дивана, а его ступни – спинкой. А обивкой послужила бы кожа Дэнверса и его любимый темный лен.

Я взяла блокнот и сделала очень детализированный набросок. Голова Дэнверса расположилась посередине спинки дивана в стиле барокко, как раз там, где Людовик XIV всегда помещал солнце. Спинку я украсила фестонами. Искусно вырезанные подлокотники изгибались в соответствии с изгибом сиденья.

В шесть утра я собралась и пришла в шоурум за несколько часов до появления остальных. Я сделала несколько цветных фотокопий своего рисунка и даже сделала уменьшенную версию дивана-Дэнверса, чтобы он мог поместиться на своем собственном чертеже. Я поставила его прямо перед камином, чтобы его кожа могла обгореть. Затем приблизила на своем рисунке место с бежевой кожей и снова сделала несколько копий. Потом распечатала и склеила, чтобы получился образец кожи Дэнверса размером два на два фута. Свой рисунок дивана-Дэнверса и его чертеж с добавленной мной изюминкой я вложила в конверт восемь на одиннадцать дюймов. Его я обтянула кожей-бумагой Дэнверса и подписала. Затем спустилась к почтовому ящику на пересечении Шестой и Четырнадцатой улиц.

Опустив кожаный конверт через прорезь в синем металле, я представила, как Дэнверс медленно открывает письмо, печать на котором уже сломана надзирателями: они наверняка ненавидели Дэнверса так же, как и я, и с удовольствием пропустили мое гневное послание. Я представила, как Дэнверс изучает чертежи, как непонимание постепенно перерастает в страх – он осознает, что, если бы представилась возможность, я бы отрезала ему щиколотки, чтобы соорудить из них подставки для кухонных табуреток; я бы сделала из костяшек его пальцев перекладины для барных стульев и опиралась бы на них ногами. Он понимает, что в моем воображаемом доме его бы убили, убили бы именно тем способом, что лучше всего определяет его личность.

Я представила его в тюрьме, искалеченного и безжизненного, – наконец он осознал, что больше не человек, а всего лишь вещь в воображаемом доме, который никогда не построят и не посетят, – доме, который разрушится вместе с моей смертью, когда разум расплавится и сгниет под влиянием кислорода.

Эта воображаемая картинка словно на мгновение повисла в воздухе на пересечении Шестой и Четырнадцатой улиц, и мне было приятно на нее смотреть, осознавать ее и признавать своим творением. Отходя от почтового ящика, я чувствовала, как картинка меня преследует. Парит над головой. Я вернулась в шоурум и начала работать, а она все еще висела надо мной, сжимала мою макушку, как оправа – драгоценный камень, поэтому днем, когда начальник проводил совещание, мне было очень сложно его понять, хотя я прекрасно слышала все слова.

Начальник сказал, что имидж компании будет полностью пересмотрен. Раньше мы продавали дорогие изделия, красивые столы и стулья из красного дерева, уличные шезлонги из бука, но пришло время все менять. В мире дизайна древесина с крупными сосудами считается живой эстетикой, поскольку в изделиях из нее чувствуется присутствие жизни. Живая эстетика присуща деревенским интерьерам, в особенности тем, что создавались скандинавами, первопроходцами в области переработанной древесины. Начальник сказал, что этот тренд вырвался за рамки высокого дизайна и стал мейнстримом. Теперь обои с деревянной текстурой можно купить в “Таргет”, а недорогой стол из хорошей древесины – в “Крэйт&Баррел”. На совещании нам сообщили, что мы больше не заинтересованы в поклонении рынку. Что отныне в шоуруме не будет древесины с крупными сосудами и необработанной кожи. Теперь мы будем работать исключительно в неживой эстетике. Уже готовятся новые каталоги. У нас будет больше хрома, больше белой кожи и еще больше огромных стеклянных ящиков, которые должны будут изображать стулья.

Деревянные изделия покрыли лаком. Я сама координировала их перевозку в мастерские и обратно – они возвращались белыми и серыми. В их новой поверхности я видела свое отражение. Хром и лак легко поцарапать, сказал начальник, так что будьте осторожны со своими кольцами. Я гадала, не следует ли мне теперь одеваться по-другому, следуя за обновлением эстетики шоурума. Можно ли заставить себя выглядеть менее живой? Не кажется ли моя стрижка “шэгги” простоватой, слишком выдающей во мне живое существо? Как сделать себя более строгой? Я представила, как растворяются мои внутренности, как из влажных землистых тканей они превращаются в полутвердый серебристый хром. Представила, как маленькие человечки скатывают из хромированной материи шарик. Как они полируют этот шарик и превращают его в идеально сияющую сферу. Она парит в центре моей грудной клетки, а человечки видят в ней свои отражения. Получается эффект рыбьего глаза: лицо становится огромным. Эти шторы отвратительны, – я слышу, как один из них проводит пальцем по моим ребрам. – Почему они так плохо сочетаются с люстрой?

Я чувствовала, как все мои внутренности дышат. Чувствовала, как с каждым глотком свежего воздуха хромированная сфера внутри меня подрагивает.

Неравнодушные люди

Карл был змеем, который сворачивался в форму груши и кусал детей, что пытались его съесть. Он жил на дереве посреди тротуара в бетонном квартале большого города.