Системный тактик 2 - Макс Крынов

продолжила Мира после долгой паузы. Эти слова дались ей тяжелее, чем любой запрет. — Но я хочу сама поговорить с Варреном и видеть журнал нагрузок, который ты пообещал вести. Ещё я прошу тебя пообещать одну вещь: пока лекарь не определит безопасные пределы, не применяй навыки в одиночестве. Пусть рядом находится Хорн, Варрен, отец или хотя бы взрослый человек, который знает, что происходит, и сможет позвать помощь.

Эдвин пока не вмешивался в разговор. Мира не требовала запереть архив, отобрать учебные материалы или каким-то невозможным способом лишить меня класса, поэтому по меркам последних дней предложение выглядело разумным. Слабое место скрывалось в единственном слове: под «навыками» можно было понимать подробный Анализ, секундную Метку и первое испытание какой-нибудь новой способности. Если согласиться без уточнений, любое расхождение позже превратится не в спор о значении слов, а в обвинение в нарушенном обещании.

Мира сильнее сжала мою руку.

— Ты можешь пообещать мне это, Корбин?

Я не ответил сразу, и в её взгляде немедленно появилась знакомая тревога. Для матери пауза сейчас звучала как подготовка к отказу.

— Я не возражаю против временного наблюдения, но сначала нам нужно точно определить, что именно я обещаю.

Мира медленно освободила мою руку и откинулась на спинку кресла.

— Я не пытаюсь найти лазейку, мам. Если сейчас дать обещание, которое каждый из нас понимает по-своему, мы неизбежно поссоримся позже. Для тебя слова «не использовать навыки одному» могут означать любое обращение к классу. Для меня — только опасную нагрузку. Потом я применю Метку, чтобы пройти по лестнице, ты узнаешь об этом и решишь, что я солгал, хотя я буду уверен, что не нарушил договорённость.

Эдвин едва заметно прикрыл глаза, соглашаясь с доводом. Я перечислил остальные подводные камни. Некоторые проявления класса могли возникать сами, без сознательного решения. Новые способности нельзя заранее признать безопасными или опасными, поэтому для них действительно требовалась отдельная проверка. Наконец, у временного ограничения должны существовать временные рамки, иначе мать может попробовать переносить решение о прекращении занятий под присмотром снова и снова, не нарушая ни одной буквы соглашения.

— Я согласен не работать в одиночку с кристаллами и новыми навыками. Согласен до восстановления не проводить подробный Анализ объёмных материалов без Хорна или Варрена, прекращать работу при сильной боли, при нарушении зрения, тошноте или дрожи и не опускать Фокус ниже предела, установленного лекарем. Но я не могу обещать, что вообще не прикоснусь к классу, если рядом нет никого взрослого.

Мира слушала и я видел, как каждое исключение превращалось для нее в ещё одну дверь, через которую опасность могла добраться до ее драгоценного сына.

— Что касается журнала, я не против показывать тебе записи.

По выражению лица матери стало понятно, что перечисление разумных условий не приблизило нас к согласию. Я защищал границы так, словно речь шла об очередном договоре, а Мира продолжала видеть мальчика, который лежал без сознания и мог больше не открыть глаза. Логика работала с последствиями страха, не касаясь его причины.

Если я хотел убедить ее, следовало шагнуть дальше.

— Я понимаю, почему ты боишься за меня, — сказал я осторожно. — Когда я упал во время испытания, ты испугалась не только нового ухудшения. Ты уже однажды пережила то, что ни один родитель не должен переживать, и могла решить, что всё начинается снова.

Память Корбина вернула день, о котором в семье никогда не говорили прямо. Раз в году Мира относила в семейную часовню маленький венок из белых цветов. Однажды совсем юная Элина спросила за обедом, для кого предназначен венок, после чего за столом все замолчали. Ответа девочка тогда не получила, но на следующий год цветов в гостиной уже не увидела: Мира проносила их в обход дома.

Губы матери дрогнули, она закрыла глаза и прижала пальцы свободной руки ко рту. Эдвин замер с чашкой в руке, затем медленно поставил её на стол и слегка подался вперёд, но не прикоснулся к жене, оставляя ей право самой решить, нужна ли сейчас поддержка. По щеке Миры скользнула слеза, которую она не стала вытирать.

— Я знаю, что это не то же самое… — произнесла она после долгой паузы. — Но когда ты рухнул и никто не мог сказать, откроешь ли ты глаза, никакой разницы уже не оставалось!

Несколько секунд в салоне слышался только треск углей в камине. Я почти пожалел, что затронул эту тему во время спора, однако отступать не хотел.

— Я не считаю твою заботу глупой и не хочу отталкивать тебя. Но если каждый твой страх будет обращаться моими запретами, я никогда не научусь жить самостоятельно. Ты можешь защитить меня почти от всего и вместе с тем убережёшь от любой возможности стать сильнее. Мне не нужна свобода, чтобы расти, мам.

Мира шмыгнула носом, вытерла красные глаза.

— Три дня, — сказала она после долгой паузы. — Три дня ты не применяешь активные навыки один, а Варрен осматривает тебя ежедневно. Если после этого он подтвердит, что трои навыки безопасны, ты сможешь использовать их самостоятельно в пределах установленного лекарем запаса Фокуса. Кристаллы, новые навыки и любые опыты всё равно остаются только под наблюдением. Журнал я хочу увидеть.

Компромисс оказался заметно уже моего предложения, но в нём имелись срок и границы вмешательства матери. Для первого разговора это было более чем неплохо.

Мира снова протянула руку через стол.

— Такие условия ты можешь мне обещать?

— Да, это я обещаю.

Несколько секунд мать смотрела мне в глаза, словно проверяла искренность. Затем её пальцы чуть сильнее сжали мою ладонь и отпустили.

— Тогда договорились. По прошествии трех дней мы вернёмся к этому разговору.

Не «я решу» и даже не «мы с отцом решим», а именно «мы вернёмся». Уступка была небольшой и почти незаметной, однако после многолетней привычки Миры окружать сына решениями, как мягкими подушками, это уже кое-что значило.

Эдвин коротко кивнул и потянулся к остывающему чаю.

— Раз мы договорились, предлагаю хотя бы обед не превращать в продолжение семейного совета. Занимать половину кондитерского дома ради спора о формулировках будет уже неприлично даже для Даллосов.

Мира не улыбнулась, но её лицо постепенно расслабилось. Мы пили остывший чай и ели пирожные, к которым никто не притронулся во время разговора. За высокими окнами серый город блестел влажной брусчаткой, по стеклу медленно сползали редкие капли, оставляя длинные прозрачные дорожки. Внизу катились экипажи, прохожие