Джозефина вычисляет вероятности - Нова Макби

вытащили из воды, схватив за горло. Я рухнула на колени, содрогаясь в конвульсиях. С вероятностью 85 процентов травмы гортани помешают мне говорить. Из легких выплеснулась вода. Я задыхалась и отплевывалась, все еще наполовину захлебываясь, все еще борясь за каждый вдох, все еще вычисляя, побьет ли смерть вероятность жить с Королем.

Он ударил меня по лицу тыльной стороной ладони. Боль, смешанная с числами, разорвала мой мир, в котором есть только два варианта: я хочу умереть или я не хочу умереть.

– Последний шанс рассказать мне все, малявка! – зарычал Король. – Или твое следующее свидание с водой станет последним!

Постукивание. Все, что я могла сделать с числами, раскручивающими вероятности в моей голове, – это стучать. По ноге. По полу. По губе. Я стучала, но все же сумела выдавить хриплый, задавленный шепот:

– Деньги. Я делала ей деньги.

Насколько получалось через поврежденную гортань, я рассказала ему все, что он хотел знать.

Когда я закончила, он потер руки, словно нашел золотую лампу с джинном внутри. Как только алчность охватила Короля, приказ Мадам убить меня был тут же забыт. Теперь я вошла в логово другого дракона, и его гора золота уже начала расти.

– Тебе повезло, я оставлю тебя себе, чтобы проверить твои способности.

На его лице расплылась жестокая улыбка. Еще через 60 секунд утопления в качестве инициации я стала работать на него.

* * *

38 дней спустя…

В туннелях Прэтта было темно, сыро и холодно. В нос били запахи сигарет, пота и плесени. Я на ходу закрыла лицо рукавом.

Мы подошли к концу коридора и миновали еще один пост охраны. В этой части туннеля находились две комнаты, отделенные от остальных. Одна камера пустовала, в другой буду жить я. Каждый раз, когда я туда входила, мне казалось, что я получаю смертный приговор. За моей спиной громко и тяжело лязгал замок. С такой окончательностью, словно на мою могилу ставили надгробный камень.

Зато снова могла говорить, но не могла здесь дышать.

Моя одежда – та же кожаная куртка, серые джинсы и свитер, которые я надела в день, когда меня привезли от Мадам, – оставались сухими уже 38 дней, но я до сих пор чувствовала себя промерзшей до костей. Ужас теперь всегда жил в моем теле. Я стала нервной.

Ничего не ощущала, помимо дрожи в руках. Я одеревенела. Как только я поняла, что Король пощадит меня, если я буду приносить ему много денег, я продала свою душу. И работала из страха, как и все остальные, кто работал на Короля.

Боль в животе вынуждала меня поесть, однако еда не вызывала аппетита. Я пыталась поиграть здесь в ча́ек, но это не сработало. Возможно, дело было в том, что я редко видела небо.

Мои глаза настолько налились кровью, что я потеряла зрение. Я рухнула на металлическую койку и натянула тонкое одеяло на свое костлявое тело. Темнота свернулась вокруг меня. Даже числа не занимали мой ум. Я уже 463 раза пересчитала все в этой комнате и в коридорах. Мой ум уже спал. Я соскользнула в забытье, надеясь, вопреки всему, там и остаться.

Через пару часов холодного, беспокойного сна, я проснулась оттого, что через решетку соседней камеры на меня уставилась пара глаз.

Отпрянула назад, избегая прямого взгляда. Они казались не глазами, а руками, протянувшимися ко мне, – и я не знала, хотели они помочь или навредить. Я испугалась, но когда посмотрела снова, то не могла отделаться от его взгляда. Он не был темным и глубоким, как у Селии. Или злобным и пожирающим, как у Короля. Может, я бредила и наполовину спала, но этот человек испускал сияние, словно свеча в ночи. Он не шевелился, внимательно изучая меня, словно использовал обостренное шестое чувство. Интересно, что он увидел во мне?

Он медленно встал и открыл дверь своей камеры. На долю секунды я задумалась, как вышло, что дверь оказалась не заперта, но быстро вычислила, что он заговорит с вероятностью 84 процента. Сил у меня было мало, но я спустила ноги с кровати и села, вцепившись в одеяло. Лицо незнакомца исказилось. Увиденное причинило ему боль. Так я получила ответ на свой вопрос: похоже, я выглядела даже хуже, чем чувствовала себя.

Он подошел к двери моей камеры и схватился за решетку.

– Ты можешь доверять мне.

Вот и все, что он сказал – тихо, с почти идеальным английским произношением, – а потом вернулся на свою железную кровать и лег.

Тогда я поняла, что он мне приснился, потому что это было уж слишком хорошо, чтобы оказаться реальностью. Я не знала, смогу ли снова поверить кому-нибудь когда-нибудь.

Утром вернулся охранник Сань и поставил передо мной чашку водянистой рисовой каши.

– Кто это? – спросила я, указывая на соседнюю камеру.

Сань оглянулся через плечо:

– Ты про сумасшедшего Хуна?

– Он пленник или кто-то из своих? Его камера не заперта.

Охранник Сань ничего не ответил и даже не взглянул на меня, а просто засмеялся и ушел. Я схватила миску и с трудом стала проглатывать еду ложка за ложкой.

Следующие три дня старик покидал свою незапертую камеру и возвращался обратно, всегда посматривая на меня. Он внимательно наблюдал за мной, особенно когда охранник Сань иногда уводил меня днем, чтобы я поработала на Короля.

На четвертый день старик подошел к моей камере с маленькой белой миской в руках. К моему удивлению, он предложил ее мне.

– Будешь рисовую кашу? – Он сел на землю рядом с решеткой и просунул миску между прутьями. – Меня зовут Хун Руй. Можешь называть меня Редом[37].

Не удержалась и посмотрела на миску, потому что умирала от голода. К моему разочарованию, в ней было то же самое, чем меня кормили последние три дня, – водянистая разваренная рисовая каша. Сифань[38], как китайцы это называют. Никакого вкуса, едва теплая и по консистенции как детское питание. Сверху лежал какой-то волокнистый зеленый овощ, скользкий, как морская капуста, и остропахнущий, как будто его мариновали. Вчера вечером меня от него затошнило. Я поджала губы и сморщила нос от запаха.

Старик заметил выражение моего лица. Я не хотела выглядеть неблагодарной или проявить отвращение, я просто не переваривала такую еду. Меня от одного ее вида уже наизнанку выворачивало.

– Сытый отказывается от меда, – тихо произнес старик, поднося миску к своим губам, – но даже горькая еда кажется сладкой, когда голоден.

Он с шумом втянул в себя жидкую кашицу и ушел.

Его аналогия была очевидна, но на меня произвела противоположный эффект. Теперь