Отложенное взросление - Яна Яжмина

и их прямых родственников. По сути, увидеться можно лишь с мамой и папой. Бабушки, дедушки, братья и сестры не могут приходить. Раньше ограничение было из-за количества мест в переговорной, но теперь, кажется, это просто дело принципа.

Мама и не пыталась наладить со мной связь, а папа несколько раз отправлял запросы на встречу. Их отклоняла я. Тогда представлялось невозможным простить его за то, что не поддержал в трудную минуту. Не заступился, когда мама кричала, что я больше не ее дочь. А еще эта кассета, переданная на вокзале.

– Марин, а ты не помнишь?

– М? – Когда-нибудь она точно проглотит эту булавку. И вообще, привычка между шитьем зажимать иголку или булавку зубами мне не нравится. И опасно, и не поговорить нормально.

– Может, видела где? У нас в резиденции есть видеомагнитола?

– М-м.

– Нет, не видела или нет, видеомагнитола отсутствует?

– Не видела, – раздраженно ответила Марина, вытащив изо рта булавку. – Но ты можешь спросить у тети Веры, а я – у Виталика.

– Спасибо. Можешь поскорее?

– Да зачем тебе?

– Хочу простить своего отца.

– С помощью видика?

– Константа учила, что нужно принимать родителей такими, какие есть. Вот ты со своими помирилась. Может, я посмотрю сейчас наши тренировки и…

Марина ничего не ответила, сняла с меня обколотую булавками ткань, и я побежала на воздух. С отъезда Марка прошла уже неделя, а меня до сих пор тошнит после напитка, которым мы отмечали его день рождения. Надо было взять газировки с апельсиновым сиропом. Тем более в городе ее не купишь. Говорят, раньше она три копейки стоила. И любой мог ее отведать. Но теперь автоматы только в резиденциях. Зато бесплатно.

Отдышавшись, я направилась к тете Вере. Но у нее проигрывателя не нашлось. И вообще она сильно изменилась за эти годы. Осунулась, совсем перестала шутить. Я первые несколько лет интересовалась, как там Женя. Но она не отвечала. «Не спрашивай», – говорит. Ходят слухи, что к тем, кто в исправительных поселениях, не пускают родных. Надеюсь, это неправда. Женя очень привязана к матери.

– Хорошей уборки, десятитысячница. Привыкай, вот ИИльич научится всё сам делать, и будешь нам полы намывать!

Я зашла в комнату и ужаснулась. По всему полу была разлита какая-то липкая густая жижа с едким химическим запахом. Меня тут же начало подташнивать.

– Я вас ненавижу!

– Взаимно, дура, – донесся хохот с лестничной клетки.

Вот пусть ИИльич и научится полы мыть, раз не готов наказать тех, кто эти полы пачкает!

Моим соседкам не повезло жить со мной. Уж лучше бы у меня была квартира. Я бы там пряталась, а Марина носила бы мне еду. Но в восьмиместной комнате, хоть нас жило семь (Лена не вернулась из санаторной зоны), двери постоянно настежь. Вообще, советскому человеку нечего скрывать. Да и камеры всюду. Владимир ИИльич всё видит. Нельзя так говорить, но в такие минуты, как сейчас, я обижаюсь на него. Столько зла творится с его молчаливого согласия. Вот и сейчас моя комната похожа на неухоженный гараж после тайфуна. А он молча смотрит стеклянным взглядом.

– Оу, ты решила вывести пятна другими пятнами?

– Не смешно, Марин, – огрызнулась я. – И вообще, что ты забыла в наших хоромах?

– Вот так ты встречаешь человека с хорошими новостями?

– Хорошей новостью будет, если мне дали квартиру.

– Ну не настолько я всесильна. Но у Виталика есть чем воспроизвести твою кассету. Завтра он привезет эту штуку на работу.

– А, точно. Да я забыла уже. Спасибо.

– Ладно, я пойду.

– Ага.

На помощь Марины рассчитывать было бы глупо. Так что домывать полы мне помогала Света. Остальные отказались, притворились больными. Хотя если уж и подозревать кого в недомогании, то как раз Светку – она аж взмокла, пока натирала половицы. Но красящая жижа так и не отмылась до конца. Где-то она забилась в щели между паркетом, где-то – в глубокие царапины. Но в целом пол блестел так, словно мы его не мыли, а полировали.

Рухнув на кровать без сил, я проспала до середины следующего дня. А потом, найдя в дальнем углу тумбочки пыльный сверток, отправилась к Виталику. Когда я уходила, девчонки еще спали. Тоже мне, советские граждане! У меня хоть причина есть. Ай, ну их. Виталик встретил меня в бодром расположении духа и поделился бутербродом с завтрака.

– Можно я не буду брать видик в общежитие и где-нибудь тут включу?

– Боишься, что украдут?

– И это тоже. Не хочу, чтобы кто-то видел эту запись.

– Там что-то незаконное? Мне стоит беспокоиться?

– Там мои спортивные победы.

– А, хм. Ну, смотри тогда. В холле есть экран, подключи и любуйся, сколько душа просит. Там еще радиола осталась, ну вдруг винил с церемонии награждения послушать понадобится.

– Не смешно.

Виталик развел руками и скрылся в кабинете.

Поломав голову над тем, как подсоединить все провода, я достала кассету. Приятный запах пленки, не сравнимый ни с чем, перенес меня в комнату нашей квартиры. Я вспомнила, как раз за разом крутила видеоряд с получением зачетной книжки. А дальше шли записи тренировок.

Включаю. Но вместо привычных кадров на экране предупреждение. Конец пленки. Странно, почему кассета перемотана? Может, папа пересматривал? Хотя когда? Ладно, я никуда не тороплюсь. Нажала на кнопку со стрелочкой влево и палочкой. Буду смотреть сначала.

И снова на экране привычные кадры, где отделение милиции равнодушно встречает маленькую меня.

«Привет, мам. Привет, пап. Привет, Кира, которая будет пересматривать это видео. И тебе привет, братишка. Сейчас девять утра, нас скоро запустят».

Спустя несколько минут я вижу нашу старую квартиру. Хоть в нынешней однушке у нас намного уютнее, я привязалась к первым стенам. Желтоватые обои, похожие на клеенчатые, с каким-то цветочным рисунком, мебель, выписанная бабушкой еще во времена семидесятых годов прошлого века. Была в этом душа.

«Наконец тебе четырнадцать, – говорит папа. Я улыбаюсь, глядя мимо объектива, на него. А потом улыбка спадает с лица, и я краснею. – С этого дня будем работать на твой рейтинг. Если честно, я огорчен, что первый штамп с секции рисования. Но, надеюсь, дальше ты порадуешь нас с мамой спортивными заслугами. Ну, давай, покажи, что тебе дали, где там страницы для будущих рекордов?»

Помню, как меня раздражал этот эпизод. Как было стыдно. А почему? Может, я в школе была недостаточно хороша? Да, наверное, я злилась не на него, а на себя. Чувствовала вину, что разочаровала отца. Константа говорит: «Чти отца и мать». Я вроде чту. Но нужно еще радовать их успехами. А это непосильно.

А что я