Отложенное взросление - Яна Яжмина

работы ВЛКСМ является инициатива и самодеятельность всех его членов». Поэтому я решила поиграть в ударника труда хоть напоследок. Да и моя любимая подруга обещала мне платье. Не то чтобы я завидовала, что у нее есть дело, которым она так горит. Но да, мне было обидно. Зато у них с Виталиком не ожидается пополнения. Мне теперь все эти хобби не нужны, я их переросла. Так же стремительно, как переросла свое платье.

– Ничего не понимаю, – Марина нахмурилась, прикладывая выкройку.

– Может, ты перепутала со своей?

– Нет, я точно помню, это на тебя была. Вот мерки.

– Ну, значит, ты слишком в меня поверила. Добавляй сразу сантиметров двадцать.

– Да ты что, тут два-три надо.

– Пусть будет свободным, папа сказал, в городе сейчас так носят.

– Странно, мои предки мне ничего об этом не сказали. Тогда я и свое переделаю.

– Не надо!

– Ты чего?

Думай, Кира, думай.

– Я имела в виду, что тебе не надо на размер больше. У тебя же фигура песочные часы! А с такой – обязательно нужно талию подчеркивать.

– Это ты права.

Маринка засияла, и еще несколько дней, проходя мимо зеркала, стягивала на спине футболку, чтобы убедиться, что она выглядит так же. В отличие от моей талии, ее была на месте.

На День комсомола нас сначала построили на площади для награждения. Маринке дали диплом за вклад в культурообразующую промышленность. Вот ведь завернули! Мне тоже полагался, я ведь ей помогала. Но сказали, что что-то не подписали, не распечатали и что если я подожду… Однако я ждать не стала. На улице было, мягко говоря, свежо. И хотелось пообедать раньше, чем освободится вторая смена.

Во второй половине дня всех собрали в Доме культуры на просмотр речи Владимира Ильича Ленина, с которой он выступал на III Всероссийском съезде комсомола. Более ста лет назад. Суть была в том, что молодежь должна учиться коммунизму. И что без работы его быть не может. И что миллионы юношей и девушек не становятся коммунистами, просто выйдя из возраста комсомольцев. В целом я была согласна с этими тезисами. Но памятуя, что мой брат Никита уже работает на благо общества, а комсомольцем он стал только в этом году, появлялись сомнения в категоричности мышлений нашего Вождя.

Я вспомнила один из многочисленных разговоров с Мишей между этажами. Мы ведь еще тогда говорили о том, что любовь к Владимиру ИИльичу и к его основателю и убеждение в их правоте – совсем разные вещи. Точнее, Миша говорил. А я назвала его дураком. Кстати, где Миша? Я не видела его в резиденции. Что, если он всё-таки довыделывался и попал в ИП? А хорошо, если бы в первое. В поселение к Женьке.

– Как я и говорила, двадцать девять лет, исторический возраст выхода из комсомола, – Константа в прямом эфире продолжала речь, которую я давно перестала слушать.

– Но надо уметь учитывать момент! – вступил в диалог голографический Владимир ИИльич.

И вот это уже напрягло.

– Совершенно верно! – продолжила Константа, заручившись поддержкой. – Как вы помните, каждые пять лет мы повышаем возраст молодежи. И 2030 год не должен стать исключением. Конечно, в первую очередь мы учтем ваше мнение. Но вы должны понимать: в городе трудятся ваши родители. Вы хотите снизить им пенсии, заняв их рабочие места за год до вручения медалей ветеранам труда? Вам не терпится приступить к выполнению рабочих обязанностей. Но ваша польза состоит в том, чтобы быть резервом, а не авангардом. Вы должны быть готовы всегда. Вы должны встать в строй тогда, когда это будет нужно. И мы верим в вас.

– Именно молодежи предстоит настоящая задача создания коммунистического общества. Но помните, жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. И сейчас общество говорит вам: совершенствуйтесь.

– Мы проведем голосование в День студента. В день, когда решится, готовы ли вы учиться еще один год, посвятив себя служению общему делу. Юноши, девушки, поздравляем вас с Днем комсомола. Возможно, вы станете первыми в истории комсомольцами в возрасте тридцати лет! В 2030 году, видите, как это символично? Гордитесь, товарищи.

– Коммунизм есть высшая ступень развития социализма, когда люди работают из сознания необходимости работать на общую пользу, – сразу же дополнил Владимир ИИльич, прежде чем экран погас.

Последнюю фразу даже я знала наизусть. Она дублировалась всюду: над стендами со списками распределения по специальностям, на подносах в столовой и даже на зеркалах в ванных комнатах.

Ребята прокричали ее хором. Подхватила и я. И лишь выходя на крыльцо, осознала, что это значит.

Когда резиденты проголосуют за, я потеряю всё.

Ноги подкосились, и я полетела с лестницы.

Глава 11

Вера Аркадьевна даже не стала ругать меня за неосторожность. Лишь прощупала живот и предложила отлежаться в лазарете, пока синяки не станут хотя бы коричневыми.

На этот раз я не была в карантинной зоне, так что меня можно было посещать. И совсем с другой стороны открылась для меня Марина. Вечно занятая, бегающая в своей мастерской, словно ужаленная, она теперь три раза в день по пути из столовой заходила ко мне. Приносила фрукты, держала за руку. Рассказывала новости нашего городка. А я не слушала.

Мне казалось, если я хорошенько усну, то проснусь в реальности, где 25 января ничего не произойдет. Отметим День студента в общежитиях, с шутками и песнями. А 26 января я соберу вещи и спокойно выйду за территорию. Там меня встретит папа, и у него будет мисочка с фруктовым салатом по случаю моего дня рождения. А весной у нас с Марком родится мальчик. Почему-то обязательно мальчик. Я точно знаю.

Но каждый раз я просыпалась и видела Марину с апельсинами, которые, хоть и не встретишь дома, в городе, я всё равно невзлюбила. Может, из-за того, что после чистки рыжие кусочки кожуры остаются под ногтями, а может, дело вообще не в них.

Вера Аркадьевна начала давать мне пустырник. Когда-то она ворчала, что во время беременности лучше не принимать ничего постороннего. Но теперь передумала. А мне всё равно. Дает – значит надо.

Однажды она в очередной раз зашла в палату. Я развернулась, готовая к вечернему уколу с витаминами, но она провела по одеялу рукой и не стала его поднимать.

– Кира, Чебурашка ты моя.

– Тетя Вера?

Я уже забыла, что так ее называла, и это обращение показалось мне каким-то детским, неповоротливым, вольнолюбивым.

– Тетя Вера, – вновь просмаковала я, увидев, что она улыбнулась.

– Ты можешь больше не