Отложенное взросление - Яна Яжмина

– Это не так.

Отец учил меня холодно реагировать на обиды. Ольга Николаевна учила меня держать эмоции под контролем. Не научилась я. Злоба душила меня, а нос предательски забился, не давая перехватить дыхание. Я бежала прочь со всех ног, чтобы не проболтаться.

Я думаю о своем ребенке. О своем ребенке думаю, ты понимаешь или нет?

Ничего ты, Марина, не понимаешь.

И мама моя ничего не понимает. Теперь я знаю, зачем она приходила. Нет, отнюдь не поделиться со мной успехами брата. И не отчитать за занятия театром. Мама приходила попрощаться.

Ноги привели меня к медсанчасти. Я вошла внутрь в надежде, что меня утешат. Что-то еще посоветуют. Или, по крайней мере, дадут спокойно отсидеться, без посторонних глаз. Но в дежурном помещении меня встретила табличка: «Врача нет на месте. При острой необходимости звонить дежурному на короткий номер: 03».

Первые две цифры традиционно принадлежали медикам, а дальше умная система должна была сама перенаправить куда следует

– Алло, здравствуйте. Можно Веру Аркадьевну? – всхлипывая, выдавила из себя я.

– Она взяла больничный. Вы из «Буревестника»? Что у вас случилось?

Голос на том конце провода ничем не мог мне помочь, так что я положила трубку. К слову, когда я дошла до своей квартиры, стало немного легче. Но не настолько, чтобы снова ринуться в бой. Пока проголосовать против согласились лишь пятнадцать человек. А мне надо было как минимум полторы тысячи.

Золотое правило в кабинете физики гласило: «Если не знаешь, что делать, – ничего не делай». Оно касалось работы с оборудованием, но сейчас подходило мне в целом. Шли дни. Я ждала хоть каких-то изменений. Лежала на кровати, смотрела в окно. Фоном бормотал телевизор. Наши новости были больше похожи на рекламу или на отчет руководству. Смотрите, секция такая-то набирает вот таких-то. А эти-то научились вот такому-то. А еще вот тут собираются перевыполнить норму, которую в прошлый раз перевыполнили вот те, и уже десять лет этот рекорд никто не побил.

Смотреть было приторно. Слушать – не легче. Но создавалось ощущение, что я чем-то занята. Что держу руку на пульсе. И что люди снаружи, слыша звук телешоу, лишний раз не будут стучаться.

Хотя три раза в день дверной звонок всё-таки срабатывал. Вера Аркадьевна откуда-то узнала, что я скрываюсь в комнате. И уже неделю кто-то по ее просьбе приносил мне еду. Я ни разу не видела, кто это. Сначала мне было просто всё равно. А через несколько дней любопытство взяло верх: я старалась как можно скорее открыть дверь, услышав шаги. Но на лестничной площадке каждый раз уже никого не было. Моя неповоротливость полностью уничтожила сноровку, наработанную годами тренировок.

В один из вечеров я услышала за дверью шум. Несколько милиционеров стучались в комнату на другом конце коридора. Открыл какой-то парень.

– Что-то случилось?

– Гражданка Матвеева тут проживает?

– Это я.

Из глубины комнаты раздался тонюсенький высокий голос.

– Ксюша, я разберусь, – вступился парень.

Но было поздно.

В дверном проеме появился живот, а затем и девушка с милым округлым личиком.

– Замечательно! – воскликнул один из милиционеров.

– Иваныч, мог ли ты подумать, что такой улов?

– А говорили, просто отсидка от собраний!

– Да, живем. Нужно ли вам зачитать цитаты из речи Константы? Да, те самые, где говорится о том, что взращивать новую ячейку общества могут только выпустившиеся из резиденции единицы?

– Нет, спасибо.

– Сколько до совершеннолетия?

– Три года.

– Чудесно! Значит, через три года рожать планируете?

– Нет, – прошептала Ксюша.

– Ну тогда сами всё понимаете, приглашаем проехать с нами.

Ксюша бросилась в объятия парня и заплакала. Горе-папаша стоял с каменным лицом и лишь приговаривал:

– Ничего, малышка. Ничего.

Я в ужасе замерла у дверного глазка.

Через несколько минут они показались снова. Сдали документы. Завели руки за спину. Я слышала, как защелкнулись металлические замки.

Парня вел служитель порядка, который был покрупнее. Девушку – тот самый Иваныч. Парень шел спокойно. Он догадывался, что однажды за ними придут. Девушка всхлипывала. Наверное, на что-то надеялась.

Я осталась у глазка и слушала их шаги, пока они не смолкли этажом ниже. Да и зачем было смотреть дальше. Всё и без того ясно.

Мне конец.

Пока живота не видно. Но когда он появится, я не смогу скрываться. Тайное станет явным. Вопрос пары месяцев. Тех самых, через которые я должна была оказаться за забором.

Мне подвернулась какая-то незаконченная Маринкина выкройка, завалявшаяся в портфеле. Взяв с письменного стола карандаш, я перевернула миллиметровую бумагу и на чистой стороне начала письмо, которое тетя Вера однажды передаст моей семье. Можно было бы взять обычный лист, но кто знает, насколько строга охрана. А ведь обещала, что перестану врать.

Здравствуйте мама, папа и Никита.

Пишу вам из резиденции, которую так и не успею окончить. И нет, мама, дело не в занятиях театром. Многие девочки, которые были со мной на курсе, до сих пор не обзавелись парнями. Им не грозит стать неблагонадежными. А моя беда в том, что я влюбилась. По уши, как дура. Знала, что нельзя. Но так вышло.

Пожалуйста, не говорите об этом Марку. Он не простит, я обещала, что мы будем вместе, когда закончится учеба. Пусть думает лучше, что я попалась на побеге или еще каком нарушении. Об этом всё равно нигде не напишут. Новость о том, что я беременна от другого, разобьет ему сердце.

Никита, никаких отношений до выпуска! Я знаю, ты и не собирался. Но, прошу, не повторяй моих ошибок. Слушайся родителей. Они, конечно, зачастую невыносимо упрямые, но я теперь понимаю, чего они боялись, воспитывая меня.

Я пока нормально, единственное, что меня угнетает, это то, что никогда не увижу своего ребенка. Вы теперь не станете бабушкой и дедушкой (пока мой брат не обзаведется потомством). А вот Никита не станет дядей. Неправильно так говорить, но это повышение возраста совершеннолетия было призвано сохранить баланс, а получилось наоборот. Никакого баланса. Никакой семьи.

Знаю, вам нельзя будет упоминать о моем существовании. Но дома, в тесном кругу, отмечайте хотя бы мой день рождения. Пап, сохрани наши кассеты с тренировками. И наши медали. Я бы сказала мои, но они действительно наши.

Спасибо за всё.

Ваша дочь,

Кира

Последние строчки дались особенно тяжело. Несколько раз я вскакивала с места, обходила комнату и садилась за стол снова. Но письмо было готово. Я сложила его Маринкиным рисунком наружу и убрала в пакет. Осталось передать тете Вере. И будь что