Отложенное взросление - Яна Яжмина

Глава 13

Ты предатель, Марк! Я ожидала чего угодно, но не того, что мой любимый человек, мой парень, мой (если бы не эта реформа) будущий муж будет заниматься пропагандой!

Злости моей не было предела.

А я его еще выгораживала в письме. Обойдется!

Я полезла в вещмешок, чтобы стереть все упоминания этого… этого… да ну его! Выложила воду, кофту, фонарик. Письмо оказалось в самом низу. И чем я думала, когда собиралась? Что приду в медпункт и всё это начну выкладывать на глазах у Веры Аркадьевны? И она ничего не заподозрит? Да, отлично. Кажется, я лишилась последних капель здравого смысла. Возможно, мой мозг просто перешел сыну. Как там это устроено, кто его знает.

За это время в передаче перечислили имена семей, которые снялись в первом выпуске. Марк был за кадром. И хорошо, я меньше всего хотела бы сейчас видеть его торжествующие глаза. Моей фамилии не прозвучало. Я сначала огорчилась. Действительно, зачем мне сейчас слышать от своей семьи слова поддержки?

Но потом я услышала, что говорят герои этой передачи.

– Дорогая Анюта, мы с папой так рады, что ты еще на год останешься в резиденции! У тебя появилась уникальная возможность доделать все начатые проекты не спеша. В наше время мы в твоем возрасте уже были в городе. Работали, заводили семью. А ты – золотой резерв. Как это почетно, милая!

Или вот еще.

– Федор, я знаю, что ты обиделся на меня за то, что я продал твой велосипед. Но сейчас ты уже взрослый. Потрать этот год на то, чтобы освоить как можно больше навыков. Придет время, и мы обязательно соберем тебе новый велосипед. Сами.

– Эллинка, внучка. Я видела тебя по телевизору, когда показывали прошлое голосование за продление срока в резиденции. Сейчас уже не смогу разглядеть, зрение совсем плохое стало. Но знай, ты нужна своей стране. А я подожду. Что мне. Кроме тебя у меня никого не осталось. Увидимся через год, ничего. Ничего.

Последняя бабуля еле говорила и смотрела куда-то мимо объектива. Видимо, на Марка. Все родственники, один за другим, произносили речь в поддержку реформы. Нет бы хоть один сказал: «Я против!» Но куда там! Центральный канал.

Одно порадовало: я снова увидела родные улицы, любимые места. Марк, как назло, снимал этих людей там, где мы гуляли в детстве. Словно хотел сделать еще больнее.

Я оглянулась. Все вещи были разбросаны по комнате. Собирать мешок прямо сейчас сил не осталось. Стерев из письма все упоминания о Марке, я направилась в медкабинет. Но сначала на завтрак. Перед смертью не надышишься, говорят. Ну хоть наемся. Отдам письмо, соберу мешок. И в путь.

Внизу меня встретила Марта. Лицо ее было испуганное, а сама она дрожала.

– Кира, привет. Можно с тобой?

– Что-то случилось?

– Мне объявили темную за то, что я не поделилась едой. Ребята из окна видели.

– Чем это грозит?

– В корпус не пустят, пока не отработаю.

– Это как?

– Неделю всю еду забирает община.

– Так нельзя. Неужели Владимир ИИльич это позволит?

– Он не видит.

– Так всюду камеры!

– И что?

И тут я задумалась. Действительно, камеры есть. Но чтобы ИИльич проанализировал информацию, нужно чтобы кто-то сделал соответствующий запрос. А кто будет разбираться с тем, что у девочки из резиденции забирают еду? Константа? Смешно.

Вот почему наши нарушения всё это время оставались безнаказанными. Владимир ИИльич всё видит, но без нужной инструкции никак не может повлиять!

– Марта, хочешь, я помогу тебе с жильем?

– А ты?

– А у меня два места жительства.

– Вот это у вас, обычных, условия!

– Я тоже так подумала, это будет честно, если я поделюсь.

Марта благодарно кивнула. Ближайшие несколько месяцев мне предстоит тяжелая битва за счастье своего ребенка. Но почему бы напоследок не помочь этому?

Мы дошли до столовой, и Марта поспешно встала в очередь со своей стаей. Едва набрав поднос еды, она вылетела из здания, оставив всё на общем столе. Я вынесла ей бутерброд и яблоко. Да, мне бы они пригодились в дороге. Но, может, за этот поступок Владимир ИИльич закроет глаза еще на какое-нибудь мое нарушение? Константа всегда говорила, что он – самый справедливый правитель. И, хоть они и портят мою жизнь своими законами, я верю ей. С другой стороны, повышение возраста всегда проходит в год, кратный пяти. 2030-й не мог стать исключением. Но почему нельзя было подождать месяц-другой?

– Спасибо. Спасибо тебе огромное.

– Ешь. И никому не показывай. Я не для того лишилась бутерброда, чтобы его у тебя отобрали.

Марта что-то еще ответила, но мои мысли уже были заняты встречей с тетей Верой, поиском дыры в заборе и предстоящим побегом.

– Кира? Кира? Ты меня слышишь?

– А?

– Что насчет жилья, ты говорила…

– Ну да, ну да. Встретимся у моего подъезда через час. А лучше зайди внутрь, на третий этаж. На улице холодно.

– Я заметила, – вытерла нос Марта.

– Ага.

Последнюю фразу я сказала уже на бегу, не знаю, услышала ли она. Не важно.

Медицинский блок был уже открыт. Но в зале выстроилась очередь. Декабрь не самый приятный месяц. И хоть простужаться считалось зазорным, мы все предпочитали получить таблетку разово, чем укатить в санаторий.

Вот интересно, как тете Асе удалось оказаться в санатории, если за рождение ребенка вне квоты путь один – в поселение для неблагонадежных. Темная история, но ее опыт мне бы не помешал. Если нужно изобразить сумасшествие, или заболеть до 40 градусов, или об стену приложиться… я в целом готова. Может, за «санаторными» детьми ухаживают лучше. Да и мне в палате приятнее будет встретить старость, чем в камере.

– Она там совсем одна, а я… А я, как дура, хожу на танцы да играю в настольный теннис!

Рыдания разносились из кабинета Веры Аркадьевны. Через несколько минут оттуда вышла девочка из моего набора. Ее сразу обступили подружки.

– Тихо, всё хорошо. Она жива, ждет тебя. Пей, что это тебе дали?

Ну деревня, это корвалол. Узнаю его из тысячи. Любимая мамина приправа к домашним ссорам. Сначала крик, потом 30 капель.

Девочки продолжали утешать жертву истерики. Я сперва злилась, но пока очередь тянулась не шибко быстро, стала вслушиваться в их разговор.

– Бабушка меня одна растила, мама с папой, они на производстве, они… их…

Снова слезы.

– И вот теперь она может ослепнуть в любой момент. И меня